Текст: Есть много вещей, в которые надо верить и которые надо любить: в Шекспире есть нечто от Рембрандта, в Мишле — от Корреджо, в Викторе Гюго — от Делакруа, а в Евангелии — нечто от Рембрандта или в Рембрандте от Евангелия, как тебе больше нравится, — это одно и то же при условии, что имеющий уши не пытается исказить смысл того, что слышит, и делает поправку на масштаб сравнения, которое не имеет целью принизить заслуги сравниваемых лиц.
(2) Итак, если уж ты можешь извинить человека, поглощенного картинами, согласись, что любовь к книгам так же священна, как любовь к Рембрандту; я даже думаю, что они дополняют друг друга.
(3) Не думай, что я что-нибудь отвергаю: при всем моем неверии я в своем роде верующий;
я остался прежним, хоть изменился, и меня терзает одно: на что я был бы годен, если бы не мог чему-нибудь служить и приносить какую-то пользу; как мог бы я тогда постигать явления и углублять свои знания о них?
(4) Мысль об этом мучит меня постоянно; к тому же я чувствую, что зажат в тисках нужды и лишен возможности принять участие в той или иной работе, поскольку многое самое необходимое для меня недостижимо.
(5) По этим причинам невольно поддаешься печали, чувствуешь пустоту там, где могли бы быть дружба, высокие и серьезные привязанности, испытываешь страшное отчаяние, которое сводит на нет всю твою нравственную силу.
(6) Тебе кажется, что судьба ставит неодолимую преграду твоему инстинктивному стремлению любить, и тебя охватывает отвращение ко всему.
(7) И вот тогда говоришь себе: «Доколе же, Господи!».
(8) Пишу тебе, не перечитывая, все, что приходит на ум.
(9) Я был бы очень рад, если бы ты хоть в чем-то увидел во мне не только бездельника.
(10) Видишь ли, бывают просто бездельники и бездельники, являющиеся противоположностью первым.
(11) Бывают бездельники по лени и слабости характера, по низости натуры; если хочешь, можешь считать меня одним из них.
(12) Есть и другие бездельники — бездельники поневоле, которые сгорают от жажды действовать, но ничего не делают, потому что лишены возможности действовать, потому что они как бы заключены в тюрьму, потому что у них нет того, без чего нельзя трудиться плодотворно, потому что их довело до этого роковое стечение обстоятельств; такие люди не всегда знают, на что они способны, но инстинктивно испытывают такое чувство: «И я кое на что годен, и я имею право на существование! Я знаю, что могу быть совсем другим человеком! Какую же пользу могу я принести, чему же могу я служить? Во мне есть нечто, но что?»
(13) Это совсем другой род бездельников — если хочешь, можешь считать меня и таким.
(14) Птица в клетке отлично понимает весной, что происходит нечто такое, для чего она нужна; она отлично чувствует, что надо что-то делать, но не может этого сделать и не представляет себе, что же именно надо делать.
(15) Сначала ей ничего не удается вспомнить, затем у нее рождаются какие-то смутные представления, она говорит себе: «Другие вьют гнезда, зачинают птенцов и высиживают яйца», и вот уже она бьется головой о прутья клетки.
(16) Но клетка не поддается, а птица сходит с ума от боли...
(17) Что же все это такое — выдумки, фантазия?
(18) Едва ли.
(19) И тогда спрашиваешь себя: «Доколе же, Господи? Неужели надолго, навсегда, навеки?»
(20) А знаешь ли ты, что может разрушить тюрьму?
(21) Любая глубокая и серьезная привязанность.
(22) Дружба, братство, любовь — вот верховная сила, вот могущественные чары, отворяющие дверь темницы.
(23) Тот, кто этого лишен, мертв.
(24) Там же, где есть привязанность, возрождается жизнь.