Текст: иеродвеии,откоторых завислио которых стех пор не имел никакого понятия, сунули сиротливого, уже забитого их попрёками, уже задумывающегося, мол

Текст: иеродвеии,откоторых завислио которых стех пор не имел никакого понятия, сунули сиротливого, уже забитого их попрёками, уже задумывающегося, молчаливого и дико на всё озиравшегося. Товарищи зая стегу встретили меня злобными и безжалостными насмешками за то, что я ни на кого из них не был похож. Но я не мог насмешек переносить; я не мог так дёшево уживаться, как они уживались друг с другом. Я звать ce возненавидел их тотчас и заключился от всех в пугливую, уязвлённую и непомерную гордость.
ждать,
Грубость их меня возмутила. Они цинически смеялись над моим лицом, над моей мешковатой фигурой; а между тем какие глупые у них самих были лица!
от соб
В нашей школе выражения лиц как-то особенно глупели и перерождались. Сколько прекрасных собой
? ном с петей поступало к нам. Через несколько лет на них и глядеть становилось противно. Ещё в шестнадцать пет я угрюмо на них дивился; меня уж и тогда изумляли мелочь их мышления, глупость их занятий, игр, самог, разговоров. Они таких необходимых вещей не понимали, такими внушительными, поражающими ость предметами не интересовались, что поневоле я стал считать их ниже себя. Не оскорблённое тщеславие подбивало меня к тому, и, ради бога, не вылезайте ко мне с приевшимися до тошноты казёнными елове возражениями, что я только мечтал, а они уж и тогда действительную жизнь понимали. Ничего они не мело понимали, никакой евитело жизни, и клянусь, это-то и возмущало меня в них наиолее. напротив, самую очевидную, режущую глаза действительность они принимали фантастически глупо и уже тогда привыкли поклоняться одному успеху. Над всем, что было справедливо, но унижено и забито, они жестокосердно и позорно смеялись.
Чин почитали за ум; в шестнадцать лет уже толковали о тёплых местечках.
Конечно, много тут было от глупости, от дурного примера, беспрерывно окружавшего их детство и отрочество. Развратны они были до уродливости. разумеется, и тут было больше внешности, больше напускной циничности; разумеется, юность и некоторая свежесть мелькали и в них даже из-за разврата; но непривлекательна была в них даже и свежесть и проявлялась в каком-то ёрничестве. Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения.
Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения. Чтоб избавить себя от их насмешек, я нарочно начал как можно лучше учиться и пробился в число самых первых. Это им внушило некоторое почтение. К тому же все они начали помаленьку понимать, что я уже читал такие книги, которых они не могли читать, и понимал такие вещи (не входившие в состав нашего специального курса), о которых даже учителя обращали на меня внимание по этому поводу. Насмешки прекратились, но осталась неприязнь, и установились холодные, натянутые отношения. Под конец я сам не выдержал: с летам развивалась потребность в людях, в друзьях. Я попробовал было начать сближаться с иными; но всегда эт сближение выходило неестественно и так само собой и оканчивалось.
Был у меня раз как-то и друг. Но я уже был деспот в душе; я хотел неограниченно властвовать на его душой; я хотел вселить в него презрение к окружавшей его среде; я потребовал от него высокомерно и окончательного разрыва с этой средой. Я испугал его моей дружбой; я доводил его до слёз, до судор он был наивная и отдающаяся душа; но когда он признал моё первенство, я тотчас же возненавидел ег подчинения. Но всех я не мог победить, мой друг тоже ни на одного из них не был похож и составлял сал редкое исключение. Первым делом моим по выходе из школы было оставить ту специальную служб которой я предназначался, чтобы все нити порвать...
(По Ф. М. Достоевско
Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881) — русский писатель, мыслитель, философ, публиц член-корреспондент Петербургской академии