(1) У широкой степной дороги, называемой большим шляхом, ночевала отара овец.
(2) Стерегли её два пастуха.
(3) Один был старик лет восьмидесяти, беззубый, с дрожащим лицом, лежал на животе у самой дороги, положив локти на пыльные листья подорожника.
(4) Другой был молодой парень, с густыми чёрными бровями и безусый, одетый в рядно, из которого шьют дешёвые мешки.
(5) Он лежал на спине и, положив руки под голову, глядел вверх на небо, где над самым его лицом тянулся Млечный Путь и дремали звёзды.
(6) В сонном, застывшем воздухе стоял монотонный шум, без которого не обходится степная летняя ночь.
(7) Непрерывно трещали кузнечики, пели перепела, да на версту от отары, в балке, в которой бежал ручей и росли вербы, лениво посвистывали молодые соловьи.
(8) Вдруг старый пастух прервал молчание:
–
(9) Санька, спишь, что ли?
–
(10) Нет, дедушка, – не сразу откликнулся молодой.
–
(11) В этих местах кладов много, – вздохнул старик. –
(12) По всему видать, что есть, только, брат, копать их некому.
(13) Молодой пастух подполз шага на два к старику и, подперев голову кулаками, устремил на него неподвижный взгляд.
(14) Младенческое выражение страха и любопытства засветилось в его тёмных глазах и, как казалось в сумерках, растянуло и сплющило крупные черты его молодого, грубого лица.
(15) Он напряжённо слушал.
–
(16) И в писаниях сказано, что кладов тут много, – продолжал старик. –
(17) А клад – это ж и есть счастье человеку!
(18) Одному новопавловскому старику солдату в Ивановке карту показывали, так в той карте напечатано и про место, и даже сколько пудов золота, и в какой посуде.
(19) Давно б он по этой карте клад достал, да только клад заговорённый, не подступишься.
–
(20) Отчего же, дед, не подступишься? – спросил молодой.
–
(21) Должно быть, причина какая есть, не сказывал солдат.
(22) Заговорённый…
(23) Талисман надо.
(24) Старик говорил с увлечением, как будто изливал свою душу.
(25) Он гнусавил от непривычки говорить много и быстро, заикался и, чувствуя такой недостаток своей речи, старался скрасить его жестикуляцией головы, рук и тощих плеч.
(26) При каждом подобном жесте его холщовая рубаха мялась в складки, ползла к плечам и обнажала чёрную от загара и старости спину.
(27) Он обдёргивал её, а она тотчас же опять лезла.
(28) Наконец старик, точно выведенный из терпения этой непослушной рубахой, вскочил и заговорил с горечью:
–
(29) Рядом счастье-то, а что с него толку, если оно в земле зарыто?
(30) Так и пропадает оно задаром, без всякой пользы, как овечий помёт!
(31) А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило!
(32) Да не видит его ни одна душа!
–
(33) Дед, а что ты станешь делать со счастьем этим, если найдёшь его?
–
(34) Я-то? – усмехнулся старик. –
(35) Только бы найти, а то… показал бы я всем кузькину мать…
(36) Гм!..
(37) Знаю, что делать...
(38) И старик не сумел ответить, что он будет делать со счастьем, если найдёт его.
(39) За всю жизнь этот вопрос представился ему в это утро, вероятно, впервые и, судя по выражению лица, легкомысленному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления.
(40) Окружённое лёгкою мутью, показалось громадное багровое солнце.
(41) Вокруг быстро светлело.
(42) Широкие полосы света, ещё холодные, купаясь в росистой траве, потягиваясь и с весёлым видом, как будто стараясь показать, что это не надоело им, стали ложиться по земле.
(43) Серебристая полынь, голубые васильки, жёлтая сурепка – всё это радостно и беспечно запестрело, принимая свет солнца за свою собственную улыбку.
(44) Старик и Санька разошлись по краям отары.
(45) Затем оба встали, как столбы, не шевелясь, глядя в землю и думая.
(46) Первого не отпускали мысли о кладах, второй же размышлял о том, что говорилось ночью.
(47) Интересовали Саньку не сами клады, которые были ему не нужны, а фантастичность и несбыточность человеческого счастья.