Папа долго шуршал бумагой, снимая покровы, бумаги было много, целая серая гора. Что-то прикручивал отвёрткой. Наконец сказал «готово» и поставил его посреди комнаты.
— Масти гнедой, — непонятно сказал папа. — Красавец.
— Значит, будет Гнедич, — ещё непонятнее сказала мама. — В честь переводчика «Илиады».
— У вас, филологов, узок взгляд, одни древние гомеры на уме. Лучше пусть будет Дау, в честь Льва Давидовича.
— Троцкого?!
— Вот ещё, — фыркнул папа. — Ландау! Слышишь: «дау-дау» — это же как копыта стучат.
Я, наконец, догадался, что они придумывают имя. Подошёл. У него были чёрные густые грива и хвост, а всё остальное коричневое. Сияющее, заманчивое, праздничное, как шоколадка.
Я заглянул коню в глаза. И увидел. Услышал. Почувствовал.
Как скачут на разведку юные будённовцы, чтобы победить и умереть в последнем бою.
Как колышется морем степной ковыль, злой ветер бьёт в лицо горькой полынью и пороховым дымом, скрипит потёртое седло и звякает жаждущее боя оружие.
Я погладил гриву и взобрался в седло. Я посмотрел на мир, вперёд, туда, где между ушами скакуна видна единственно верная дорога.
— Его зовут Орлик. Это мой конь.
Возражений не было.
Сабля красная, пластмассовая; красных сабель не бывает, сразу видно, что игрушечная. Зато бинокль чёрный, большой, почти как настоящий. Смотришь в него и видишь самый конец длиннющего коридора, где у стенки стоят чудесно пахнущие смолой лыжи и палки с бамбуковыми суставами.
А на груди папин значок «Победителю социалистического соревнования», большой, тяжёлый, словно орден Боевого Красного Знамени. Орлик устало скрипит колёсами, — были у нас сегодня и долгий марш по вражеским тылам, и лихие атаки.
— О, Тимурка прискакал. Возьми конфетку, сладкая. Называется смешно: «А ну-ка, отними».
— Красные командиры конфетки не едят. Лучше чёрного хлеба горбушку.
— Ох, суров! На.
Я давлюсь сухой горбушкой. Конфета была бы слаще, конечно. Но положение обязывает. Решаюсь.
— Лиза, тебе никуда не надо? В Красный уголок, например? Садись, я подвезу.
Лиза вздыхает. Наклоняется ко мне, ароматный локон щекочет щёку, у меня перехватывает дыхание и сердце пропускает удар.
— Я уже слишком взрослая для тебя, Тимурка. Да и Орлик твой устал подвиги совершать, не потянете вы меня. Вот, Танюшку покатай.
Танюшке тоже четыре, как и мне. Она толстая, пахнет кашей, одни дурацкие куклы на уме. Мой револьвер называет пестиком, позорище.
Но Лизе не отказать. Сажаю Танюшку перед седлом и везу на кухню, отталкиваясь от дощатого пола. Колёсики Орлика надрывно визжат.
В самолёте я сел у окна. Конфетки перед взлётом раздавала тётенька в синей форме; красивая, конечно, но не Лиза.
Облака громоздились гигантскими сугробами, мы с Орликом пробивались сквозь буран, там, за снеговой стеной, ждали подмоги наши. Мы пробились, и солнце стало наградой.
Потом мы ловили чемоданы, которые катались на бесконечной резиновой ленте. Мама сказала:
— Ужас как много багажа. Как же мы справимся?
Я хотел сказать, что надо достать Орлика и погрузить вещи на него, он сможет, но тут пришёл суровый дядя в фуражке, подхватил все наши чемоданы и потащил. Он шёл не оглядываясь, широкими шагами, а мы бежали следом, мама крепко держала меня за руку, народу вокруг было страсть как много, и все потные, сердитые, сосредоточенные.
Дядя оказался таксистом, говорил мало, со странным акцентом, нараспев.
— Тоомпеа, — сказал дядя. — Вышгород. Наш самок.
«Замок», понял я. Прилип к стеклу и смотрел на серые древние стены, на башни с черепичными крышами. Я попал в сказку про рыцарей, и мы с Орликом не должны были ударить в грязь лицом. Надо будет сделать щит из картонной коробки. Да и меч не помешает: красная сабля не очень подходит для рыцарских поединков.
Потом мама разбирала чемоданы, носила вещи в шкаф. Устала, села на диван и сказала:
— Ну вот и всё. Привыкай, Тимурка, это теперь наш новый дом.
Я заглянул в пустые чемоданы и в шкаф. Два раза. Но не нашёл.
— Чего ты ищешь?
— Орлика, конечно. Не понимаю, куда он делся.
Мама вздохнула. Обняла меня и сказала:
— Понимаешь, сын, он слишком большой. Его бы не взяли в багаж. Он остался в Новосибирске.
Я не поверил. Вырвался из маминых объятий, снова заглянул в чемоданы, шкаф и даже под коврик.
Орлика вправду не было. Нигде.
Я зарыдал. Как можно забрать кучу ненужных вещей и дурацких книг, но не взять друга?!
Мама обняла, говорила что-то; я не слышал, вскочил, принёс тетрадку и карандаш.
— Пиши.
— Что писать, сын?
— Письмо папе. Чтобы срочно приехал и привёз. Папа сильный, большой, ему разрешат взять Орлика в самолёт.
Мама ответила не сразу. Зачем-то достала платочек и промокнула глаза.
— Папа срочно не приедет, сын. Он вообще никогда не приедет. Он больше с нами не живёт.
Я остекленел. Хотелось забиться под диван и рыдать, но мама заплакала раньше.
Поэтому я принёс воды, сел рядом, гладил её вздрагивающее плечо. Говорил где-то услышанные чужие слова:
— Ничего, ничего. Всё образуется.
А сам подумал: вырасту, поеду в Новосибирск. Отберу у папы Орлика. И не скажу папе ни единого слова.
Только посмотрю ему в глаза.
Мягко шлёпают копыта Орлика, звякает сбруя. Тучи-разведчики несутся над нами, выглядывают врага; дремлют в колчанах остроносые стрелы, ветер звенит тугой тетивой.
Великая Степь рысью идёт на запад, нет числа нашим туменам, нет преграды могучему натиску. Эй, жители тесных городов! Не спасут ваши каменные стены, не уберегут ваши печальные боги, приколоченные к крестам. Огонь и смерть несём вам! Встаньте на колени, подчинитесь стальному натиску, покоритесь воле Океан-хана! Алга!
Орлик хрипит, роняя пену: нескончаем поход, бесконечны пыльные степные вёрсты…
…Просыпаюсь, сажусь на заскрипевшей койке. Сердце колотится. В кунге жарко, храпят соседи, здоровенные мужики, смертельно уставшие.
Двое суток марша по пустыне, бесконечные вводные посредников из округа. Стрёкот «крокодилов» над головой, натужный рёв дизелей, пыль до неба над бронеколонной. Армейские учения. Мы идём на запад по пустыне Гоби. Заняли рубеж, рыли окопы, двое суток без сна, только коснулся щекой казённой подушки — отрубился.
Отчего проснулся? Будто гнедой Орлик коснулся мягкими губами, дохнул в ухо: «Вставай, друг! Опасность!»
Выбрался из кунга. Часовой дремлет, упёршись лбом в зелёный борт, автомат свешивается никчёмной палкой. Рассвет осторожно трогает розовыми пальцами сереющее небо.
Тихо. Только шуршат камешки под берцем вражеского разведчика.
— Штаб, подъём! Тревога!
Диверсантов повязали. Небритые парни из Сайншандинской роты спецназа ГРУ. Тоже смертельно устали за неделю учений, сдались без особого сопротивления.
— Как ты просёк, старлей? У ребят два штаба на счету, профессионалы, а на нас зубы сломали.
— Мой конь предупредил. Орлик.
— Какой ещё конь?! В отпуск тебе надо.
Я улыбаюсь, смотрю в синее монгольское небо. Где-то звенят подковы: цок-цок-цок.
Если устал, если вокруг обман и глупость, если годы разочарований навалились на плечи стотонным грузом…
Если кончились силы, кончились остроносые стрелы в колчане, затупилась красная пластмассовая сабля, а желанная красавица отказалась ехать с тобой…
Если друзья отвернулись и даже враги махнули на тебя рукой, — не отчаивайся.
Прислушайся. Это ветер звенит, заплетая косы степному ковылю. Это твой настоящий друг, твой конь Орлик скачет к тебе на подмогу.
Текст ЕГЭ