Текст:
(1) – Нет, ты только посмотри, Валя, что это за чудо!
(2) Прелесть!
(3) Точно изваяние...
(4) Ведь она не мраморная, не алебастровая, а живая, но какая холодная!
(5) И какая тонкая, нежная работа, – человеческие руки никогда бы так не сумели.
(6) Смотри, как она покоится на воде, чистая, строгая, равнодушная...
(7) А это ее отражение в воде, – даже трудно сказать, какая из них прекрасней,
– а краски?
(8) Смотри, смотри, ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков – желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная, – у людей таких и красок и названий-то нет!..
(9) Так говорила, высунувшись из ивового куста на речку, девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде.
(10) – Нашла время любоваться!
(11) И чудная ты, Уля, ей-богу! – отвечала ей другая девушка, Валя, вслед за ней высунувшая на речку чуть скуластое и чуть курносенькое, но очень миловидное свежей своей молодостью и добротой лицо.
(12) И, не взглянув на лилию, беспокойно поискала взглядом по берегу девушек, от которых они отбились. – Ау!..
(13) – Ay... ay... yy! – отозвались на разные голоса совсем рядом.
(14) – Идите сюда!..
(15) Уля нашла лилию, – сказала Валя, любовно-насмешливо взглянув на подругу.
(16) И в это время снова, как отзвуки дальнего грома, послышались перекаты орудийных выстрелов – оттуда, с северо-запада, из-под Ворошиловграда.
(17) – Опять!
(18) – Опять... – беззвучно повторила Уля, и свет, с такой силой хлынувший
из глаз ее, потух.
(19) – Неужто они войдут на этот раз!
(20) Боже мой! – сказала Валя. –
(21) Помнишь, как в прошлом году переживали?
(22) И все обошлось!
(23) Но в прошлом году они не подходили так близко.
(24) Слышишь, как бухает?
(25) Они помолчали прислушиваясь.
(26) – Когда я слышу это и вижу небо, такое ясное, вижу ветви деревьев, траву
под ногами, чувствую, как ее нагрело солнышко, как она вкусно пахнет, – мне делается так больно, словно все это уже ушло от меня навсегда, навсегда,
– грудным волнующимся голосом заговорила Уля. –
(27) Душа, кажется,
так очерствела от этой войны, ты уже приучила ее не допускать в себя ничего, что может размягчить ее, и вдруг прорвется такая любовь, такая жалость
ко всему!..
(28) Ты знаешь, я ведь только тебе могу говорить об этом.
(29) Лица их среди листвы сошлись так близко, что дыхание их смешивалось,
и они прямо глядели в глаза друг другу.
(30) У Вали глаза были светлые, добрые, широко расставленные, они
с покорностью и обожанием встречали взгляд подруги.
(31) А у Ули глаза были большие, темно-карие, – не глаза, а очи, с длинными ресницами, молочными белками, черными таинственными зрачками, из самой, казалось, глубины которых снова струился этот влажный сильный свет.
(32) Дальние гулкие раскаты орудийных залпов, даже здесь, в низине у речки, отдававшиеся легким дрожанием листвы, всякий раз беспокойной тенью отражались на лицах девушек.
(33) – Ты помнишь, как хорошо было вчера в степи вечером, помнишь? – понизив голос, спрашивала Уля.
(34) – Помню, – прошептала Валя. –
(35) Этот закат.
(36) Помнишь?
(37) – Да, да...
(38) Ты знаешь, все ругают нашу степь, говорят, она скучная, рыжая, холмы да холмы, и будто она бесприютная, а я люблю ее.
(39) Помню, когда мама еще была здоровая, бывало, она работает на баштане, а я, совсем еще маленькая, лежу себе на спине и гляжу высоко-высоко, думаю, ну как высоко я смогу посмотреть в небо, понимаешь, в самую высочину?
(40) И мне вчера так больно стало, когда мы смотрели на закат, а потом на этих мокрых лошадей, пушки, повозки, на раненых...
(41) Красноармейцы идут такие измученные,
Требования: запыленные.
(42) Я вдруг с такой силой поняла, что это никакая не перегруппировка, а идет страшное, да, именно страшное, отступление.
(43) Поэтому они все до одного и в глаза боятся смотреть.
(44) Ты заметила?
(45) Валя молча кивнула головой.
(46) – Я как посмотрела на степь, где мы столько песен спели, да на этот закат
– и еле слезы сдержала.
(47) А ты часто видела меня, чтобы я плакала?
(48) А помнишь, когда стало темнеть?..
(49) Они все идут, идут в сумерках, и все время этот гул, вспышки на горизонте и зарево, – должно быть, в Ровеньках,
– и закат такой тяжелый, багровый.
(50) Ты знаешь, я ничего не боюсь на свете,
я не боюсь никакой борьбы, трудностей, мучений, но если бы знать,
как поступить...
(51) Что-то грозное нависло над нашими душами, – сказала Уля,
и мрачный, тусклый огонь позолотил ее очи.
(52) – А ведь как мы хорошо жили, ведь правда, Улечка? – сказала Валя
с выступившими на глаза слезами.
(53) – Так хорошо могли бы жить все люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали! – сказала Уля. –
(54) Но что же делать, что же делать! – совсем другим, детским голоском нараспев сказала она, заслышав голоса подруг, и в глазах ее заблестело озорное выражение.
(55) Она быстро сбросила туфли, надетые на босу ногу, и, подхватив в узкую загорелую жменю подол темной юбки, смело вошла в воду.
(56) – Девочки, лилия!.. – воскликнула выскочившая из кустов тоненькая, гибкая девушка с мальчишескими отчаянными глазами. –
(57) Нет, чур моя! – взвизгнула она и, резким движением подхватив обеими руками юбку, блеснув смуглыми босыми ногами, прыгнула в воду, обдав и себя и Улю веером янтарных брызг.
–
(58) Ой, да тут глубоко! – со смехом сказала она, провалившись одной ногой
в водоросли и пятясь.
(А.Фадеев)