(1) – Нет, ты только посмотри, Валя, что это за чудо! (2)Прелесть! (3)Точно изваяние... (4)Ведь она не мраморная, не алебастровая, а живая, но какая холодная! (5)И какая тонкая, нежная работа, – человеческие руки никогда бы так не сумели. (6)Смотри, как она покоится на воде, чистая, строгая, равнодушная...
(7)А это ее отражение в воде, – даже трудно сказать, какая из них прекрасней,
– а краски? (8)Смотри, смотри, ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков – желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная, – у людей таких и красок и названий-то нет!..
(9)Так говорила, высунувшись из ивового куста на речку, девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде. (10) – Нашла время любоваться! (11)И чудная ты, Уля, ей-богу! – отвечала ей другая девушка, Валя, вслед за ней высунувшая на речку чуть скуластое и чуть курносенькое, но очень миловидное свежей своей молодостью и добротой лицо.
(12)И, не взглянув на лилию, беспокойно поискала взглядом по берегу девушек, от которых они отбились. – Ау!..
(13) – Ay... ay... yy! – отозвались на разные голоса совсем рядом.
(14) – Идите сюда!.. (15)Уля нашла лилию, – сказала Валя, любовно-насмешливо взглянув на подругу.
(16)И в это время снова, как отзвуки дальнего грома, послышались перекаты орудийных выстрелов – оттуда, с северо-запада, из-под Ворошиловграда.
(17) – Опять!
(18) – Опять... – беззвучно повторила Уля, и свет, с такой силой хлынувший
из глаз ее, потух.
(19) – Неужто они войдут на этот раз! (20)Боже мой! – сказала Валя. – (21)Помнишь, как в прошлом году переживали? (22)И все обошлось! (23)Но в прошлом году они не подходили так близко. (24)Слышишь, как бухает?
(25)Они помолчали прислушиваясь.
(26) – Когда я слышу это и вижу небо, такое ясное, вижу ветви деревьев, траву
под ногами, чувствую, как ее нагрело солнышко, как она вкусно пахнет, – мне делается так больно, словно все это уже ушло от меня навсегда, навсегда,
– грудным волнующимся голосом заговорила Уля. – (27)Душа, кажется,
так очерствела от этой войны, ты уже приучила ее не допускать в себя ничего, что может размягчить ее, и вдруг прорвется такая любовь, такая жалость
ко всему!.. (28)Ты знаешь, я ведь только тебе могу говорить об этом.
(29)Лица их среди листвы сошлись так близко, что дыхание их смешивалось,
и они прямо глядели в глаза друг другу.
(30)У Вали глаза были светлые, добрые, широко расставленные, они
с покорностью и обожанием встречали взгляд подруги. (31)А у Ули глаза были большие, темно-карие, – не глаза, а очи, с длинными ресницами, молочными белками, черными таинственными зрачками, из самой, казалось, глубины которых снова струился этот влажный сильный свет.
(32)Дальние гулкие раскаты орудийных залпов, даже здесь, в низине у речки, отдававшиеся легким дрожанием листвы, всякий раз беспокойной тенью отражались на лицах девушек.
(33) – Ты помнишь, как хорошо было вчера в степи вечером, помнишь? – понизив голос, спрашивала Уля.
(34) – Помню, – прошептала Валя. – (35)Этот закат. (36)Помнишь?
(37) – Да, да... (38)Ты знаешь, все ругают нашу степь, говорят, она скучная, рыжая, холмы да холмы, и будто она бесприютная, а я люблю ее. (39)Помню, когда мама еще была здоровая, бывало, она работает на баштане, а я, совсем еще маленькая, лежу себе на спине и гляжу высоко-высоко, думаю, ну как высоко я смогу посмотреть в небо, понимаешь, в самую высочину? (40)И мне вчера так больно стало, когда мы смотрели на закат, а потом на этих мокрых лошадей, пушки, повозки, на раненых... (41)Красноармейцы идут такие измученные,
Требования: запыленные. (42)Я вдруг с такой силой поняла, что это никакая не перегруппировка, а идет страшное, да, именно страшное, отступление.
(43)Поэтому они все до одного и в глаза боятся смотреть. (44)Ты заметила?
(45)Валя молча кивнула головой.
(46)– Я как посмотрела на степь, где мы столько песен спели, да на этот закат
– и еле слезы сдержала. (47)А ты часто видела меня, чтобы я плакала?
(48)А помнишь, когда стало темнеть?.. (49)Они все идут, идут в сумерках, и все время этот гул, вспышки на горизонте и зарево, – должно быть, в Ровеньках,
– и закат такой тяжелый, багровый. (50)Ты знаешь, я ничего не боюсь на свете,
я не боюсь никакой борьбы, трудностей, мучений, но если бы знать,
как поступить... (51)Что-то грозное нависло над нашими душами, – сказала Уля,
и мрачный, тусклый огонь позолотил ее очи.
(52)– А ведь как мы хорошо жили, ведь правда, Улечка? – сказала Валя
с выступившими на глаза слезами.
(53)– Так хорошо могли бы жить все люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали! – сказала Уля. – (54)Но что же делать, что же делать! – совсем другим, детским голоском нараспев сказала она, заслышав голоса подруг, и в глазах ее заблестело озорное выражение.
(55)Она быстро сбросила туфли, надетые на босу ногу, и, подхватив в узкую загорелую жменю подол темной юбки, смело вошла в воду.
(56)– Девочки, лилия!.. – воскликнула выскочившая из кустов тоненькая, гибкая девушка с мальчишескими отчаянными глазами. – (57)Нет, чур моя! – взвизгнула она и, резким движением подхватив обеими руками юбку, блеснув смуглыми босыми ногами, прыгнула в воду, обдав и себя и Улю веером янтарных брызг.
– (58)Ой, да тут глубоко! – со смехом сказала она, провалившись одной ногой в водоросли и пятясь.
(По А.А. Фадееву*)
* Александр Александрович Фадеев (1901—1956) — русский советский писатель, роман «Молодая гвардия» (Уля и Валя).