– (1)Газет не принес? – спросил Синцов.
– (2)Принес.
(3)Пестрак распахнул шинель и, вытащив из брюк смятую газету, стал разглаживать ее.
–(4)Что интересное – вслух почитаю, ладно? – спросил Леонидов, потянув к себе газету. (5)Он любил читать вслух, но не подряд, а только то, что считал заслуживающим внимания. – (6)– Вот! – сказал Леонидов, постучав пальцем по газете. – (7)Вот! (8)Я в армейской еще позавчера заметил, хотел вам почитать, да у меня кто-то замахорил… (9)Вот… – И стал медленно читать вслух громким, сердитым голосом: (10)«Немецко-фашистские мерзавцы зверски расправляются с попадающими к ним в плен ранеными красноармейцами…». (11)А я вчера немца убил, так мне Караулов по уху дал.
– (12)Так тебе и надо! – отозвался Комаров. – (13)А что же, люди старались, «языка» брали, а ты его бьешь! (14)Посмотри, какой стрелок!
– (15)Ну ладно, по уху, – сказал Леонидов. – (16)Не будь он комвзвода, он бы у меня покатился! (17)Ладно, пусть, – повторил он. – (18)Но он же еще пригрозил: в другой раз повторить – расстреляю! (19)Эти слова как понимать?
–(20) А так и понимать: не бей «языка», – снова наставительно сказал Комаров.
– (21)Чересчур вы добрые, погляжу я на вас! – зло сказал Леонидов.
(22)Синцов отложил бритву. (23)Последние слова Леонидова рассердили его.
–(24) А ты нам свою злость в глаза не суй! (25)Подожди… – хлопнул он по колену, видя, что Леонидов собирается прервать его. – (26)Ты злой! (27)А сколько фашистов у тебя на счету, кроме того пленного. (28)Два? (29)А Комаров добрый: у него четверо!
(30)Синцов, надев гимнастерку, полушубок и ушанку и повесив на шею автомат с новым самодельным прикладом, вышел на улицу, вытер снегом горевшее после бритья лицо и вернулся.
(31)Сейчас он внезапно заметил всю красоту природы в этот солнечный зимний день: и на редкость синее небо, и белизну нападавшего за ночь снега, и черные тени стволов, и даже треугольник самолетов, летевших так высоко, что их далекое, тонкое пение не казалось опасным.
(32)Только что в блиндаже они спорили между собой о войне и смерти, о том, как убивать людей, и о том, можно ли при этом быть добрым и злым… (33)А сейчас он шел к развалинам барского дома по залитой солнцем и разлинованной тенями стволов сосновой аллее и думал, как, в сущности, плохо приспособлен человек к той жизни, которая называется войной. (34)Он и сам пытается приучить себя к этой жизни, и другие заставляют его приучиться к ней, и все равно из этого ровным счетом ничего не выходит, если иметь в виду не поведение человека, на котором постепенно начинает сказываться время, проведенное на войне, а его чувства и мысли в минуту отдыха и тишины, когда он, закрыв глаза, может, словно из небытия, мысленно возвратиться в нормальную человеческую обстановку…
(35)Нет, можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно. (36)Можно только сделать вид, что ты привык, и некоторые очень хорошо делают этот вид, а другие не умеют его делать и, наверное, никогда не сумеют. (37)Кажется, он, Синцов, умеет делать этот вид, а что проку в том? (38)Вот пригрело солнышко, небо синее, и самолеты летят куда-то не сюда, и пушки стреляют не сюда, и он идет, и ему так хочется жить, так хочется жить, что прямо хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси еще день, два, неделю вот такой безопасной тишины, чтобы знать, что, пока она длится, ты не умрешь…
(По К.М. Симонову*)
* Константин Михайлович Симонов (1915—1979) — русский советский писатель, поэт, военный корреспондент.