Текст: По К.М.Симонову) Можно ли привыкнуть к войне?
–
(1) Газет не принес? – спросил Синцов.
–
(2) Принес.
(3) Пестрак распахнул шинель и, вытащив из брюк смятую газету, стал разглаживать ее.
–
(4) Что интересное – вслух почитаю, ладно? – спросил Леонидов, потянув к себе газету.
(5) Он любил читать вслух, но не подряд, а только то, что считал заслуживающим внимания. –
(6) – Вот! – сказал Леонидов, постучав пальцем по газете. –
(7) Вот!
(8) Я в армейской еще позавчера заметил, хотел вам почитать, да у меня кто-то замахорил…
(9) Вот… – И стал медленно читать вслух громким, сердитым голосом:
(10) «Немецко-фашистские мерзавцы зверски расправляются с попадающими к ним в плен ранеными красноармейцами…».
(11) А я вчера немца убил, так мне Караулов по уху дал.
–
(12) Так тебе и надо! – отозвался Комаров. –
(13) А что же, люди старались, «языка» брали, а ты его бьешь!
(14) Посмотри, какой стрелок!
–
(15) Ну ладно, по уху, – сказал Леонидов. –
(16) Не будь он комвзвода, он бы у меня покатился!
(17) Ладно, пусть, – повторил он. –
(18) Но он же еще пригрозил: в другой раз повторить – расстреляю!
(19) Эти слова как понимать?
–
(20) А так и понимать: не бей «языка», – снова наставительно сказал Комаров.
–
(21) Чересчур вы добрые, погляжу я на вас! – зло сказал Леонидов.
(22) Синцов отложил бритву.
(23) Последние слова Леонидова рассердили его.
–
(24) А ты нам свою злость в глаза не суй!
(25) Подожди… – хлопнул он по колену, видя, что Леонидов собирается прервать его. –
(26) Ты злой!
(27) А сколько фашистов у тебя на счету, кроме того пленного.
(28) два?
(29) А Комар ов добрый: у него четверо!
(30) Синцов, надев гимнастерку, полушубок и ушанку и повесив на шею автомат с новым самодельным прикладом, вышел на улицу, вытер снегом горевшее после бритья лицо и вернулся.
(31) Сейчас он внезапно заметил всю красоту природы в этот солнечный зимний день: и на редкость синее небо, и белизну нападавшего за ночь снега, и черные тени стволов, и даже треугольник самолетов, летевших так высоко, что их далекое, тонкое пение не казалось опасным.
(32) Только что в блиндаже они спорили между собой о войне и смерти, о том, как убивать людей, и о том, можно ли при этом быть добрым и злым…
(33) А сейчас он шел к развалинам барского дома по залитой солнцем и разлинованной тенями стволов сосновой аллее и думал, как, в сущности, плохо приспособлен человек к той жизни, которая называется войной.
(34) Он и сам пытается приучить себя к этой жизни, и другие заставляют его приучиться к ней, и все равно из этого ровным счетом ничего не выходит, если иметь в виду не поведение человека, на котором постепенно начинает сказываться время, проведенное на войне, а его чувства и мысли в минуту отдыха и тишины, когда он, закрыв глаза, может, словно из небытия, мысленно возвратиться в нормальную человеческую обстановку…
(35) Нет, можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно.
(36) Можно только сделать вид, что ты привык, и некоторые очень хорошо делают этот вид, а другие не умеют его делать и, наверное, никогда не сумеют.
(37) Кажется, он, Синцов, умеет делать этот вид, а что проку в том?
(38) Вот пригрело солнышко, небо синее, и самолеты летят куда-то не сюда, и пушки стреляют не сюда, и он идет, и ему так хочется жить, так хочется жить, что прямо хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси еще день, два, неделю вот такой безопасной тишины, чтобы знать, что, пока она длится, ты не умрешь…