Текст: часто вспоминаются эти гордые слова Базарова.
(4) Вот были люди!
(5) Как они верили в себя!
(6) А я, кажется, настоящим образом в одно только и верю — это именно в неодолимую силу времени.
«
(7) Зачем я от времени зависеть буду?»
(8) Зачем?
(9) Оно не отвечает; оно незаметно захватывает тебя и ведёт, куда хочет; хорошо, если твой путь лежит туда же, а если нет?
(10) Сознавай тогда, что ты идёшь не по своей воле, протестуй всем своим существом, — оно всё-таки делает по-своему.
(11) Я в таком положении и находился.
(12) Время тяжёлое, глухое и сумрачное со всех сторон охватывало меня, и я со страхом видел, что оно посягает на самое для меня дорогое, посягает на моё миросозерцание, на всю мою душевную жизнь…
(13) Гартман говорит, что «убеждения наши — плод бессознательного, а умом мы к ним лишь подыскиваем более или менее подходящие основания»; я чувствовал, что там где-то, в этом неуловимом бессознательном, шла тайная, предательская, неведомая мне работа и что в один прекрасный день я вдруг окажусь во власти этого бессознательного.
(14) Мысль эта наполняла меня ужасом: я слишком ясно видел, что правда, жизнь — всё в моём миросозерцании, что, если я его потеряю, я потеряю всё.
(15) То, что происходило кругом, лишь укрепляло меня в убеждении, что страх мой ненапрасен, что сила времени — сила страшная и не по плечу человеку.
(16) Каким чудом могло случиться, что в такой короткий срок всё так изменилось?
(17) Самые светлые имена вдруг потускнели, на смену старому поколению явилось новое, и не верилось: неужели эти — всего только младшие братья вчерашних?
(18) В литературе медленно, но непрерывно шло общее заворачивание фронта, и шло вовсе не во имя каких-либо новых начал, — о нет!
(19) Дело было очень ясно: это было лишь ренегатство* — ренегатство общее, массовое и, что всего ужаснее, бессознательное.
(20) Литература тщательно оплёвывала в прошлом всё светлое и сильное, но оплёвывала наивно, сама того не замечая, воображая, что поддерживает какие-то «заветы»; прежнее чистое знамя в её руках давно уже обратилось в грязную тряпку, а она с гордостью несла эту опозоренную ею святыню и звала к ней читателя; с мёртвым сердцем, без огня и без веры, говорила она что-то, чему никто не верил…
(21) Я с пристальным вниманием следил за всеми этими переменами; обидно становилось за человека, так покорно и бессознательно идущего туда, куда его гонит время.
(22) Но при этом я не мог не видеть и всей чудовищной уродливости моего собственного положения: отчаянно стараясь стать выше времени (как будто это возможно!), недоверчиво встречая всякое новое веяние, я обрекал себя на мёртвую неподвижность; мне грозила опасность обратиться в совершенно «обессмысленную щепку» когда-то «победоносного корабля».
(23) Я путался всё больше в этом безвыходном противоречии, заглушая в душе горькое презрение к себе.
(24) Я не бичую себя, потому что тогда непременно начнёшь лгать и преувеличивать; но в этом-то нужно сознаться, — что такое настроение мало способствует уважению к себе.
(25) Заглянешь в душу, — так там холодно и темно, так гадко-жалок этот бессильный страх перед окружающим!
(26) И кажется тебе, что никто никогда не переживал ничего подобного, что ты какой-то странный урод, выброшенный на свет теперешним странным, неопределённым временем…
(27) Тяжело жить так.
(28) Меня спасала только работа; а работы мне, как земскому врачу, было много, особенно в последний год, — работы тяжёлой и ответственной.
(29) Этого мне и нужно было; всем существом отдаться делу, совершенно забывая свои страхи, — вот была моя цель, смысл жизни.