(1)Я возвращался домой полями. (2)Была самая середина лета. (3)Луга убрали и только что собирались косить рожь. (4)Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики. (5)Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук, Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. (6)Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. (7)Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. (8)Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. (9)Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. (10)Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. (11)«Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. (12)— Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь». (13)Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. (14)Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. (15)Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. (16)Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. (17)«Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. (18)Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. (19)Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил. (20)Куст «татарина» состоял их трех отростков. (21)Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. (22)На других двух было на каждом по цветку. (23)Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. (24)Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. (25)Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. (26)Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. (27)Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его. (28)«Экая энергия! (29)— подумал я. (30)— Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».
(По Л.Н. Толстому*)
* Лев Николаевич Толстой (1828—1910) — русский писатель, классик мировой литературы (пролог повести «Хаджи-Мурат», репейник-татарин).