(1)Война. (2)Я родился через два года после её окончания. (3)Понятно, что для моего поколения война — это постоянный фон существования. (4)Взрослые донашивали военную форму. (5)Дети донашивали то, что оставалось от взрослых. (6)Чердаки и сараи ломились от противогазных сумок, планшеток и полевых биноклей. (7)Это ведь и были мои первые игрушки. (8)Квартиры были полны немыслимых вещей — перламутровых аккордеонов и картинок в кудрявых рамочках. (9)Это называлось «трофеи». (10)Люди моего поколения, родившиеся сразу же после войны, привыкли воспринимать войну и всё, что с ней связано, как дело сугубо семейное. (11)Я точно так же воспринимаю это и по сей день. (12)Это семейное дело поколения моих родителей. (13)А больше — ничьё. (14)Уж извините. (15)Люди войны — это не только фронтовики, но и те, кто пережил годы плена, и те, кто был угнан на работу в Германию, и те, кто ездили через всю страну в телячьих теплушках в эвакуацию и обратно, и те, кто в толпе беженцев теряли детей, и те, кто, прижавшись друг к другу, дрожали в бомбоубежищах, и те, кто умирали от голода в Ленинграде, и те, кто в четырнадцать лет пошли работать на завод и работали там по десять часов в сутки. (16)Люди войны — это не только поколение моих родителей, но и поколение моего старшего брата, которому к началу войны было чуть больше трёх лет и который до конца своих дней собирал в ладонь хлебные крошки со стола. (17)Это было поколение войны. (18)Я рос среди этого поколения. (19)Моё поколение было в общем-то первым за весь двадцатый век, которое не знало ни войны, ни голода. (20)Но зато мы выросли в семьях, где это знали и помнили очень даже хорошо. (21)И я хорошо помню бесконечные рассказы про фронты и блокады. (22)Про панический страх потерять хлебную карточку. (23)Про многое другое. (24)А теперь выросло и заявляет о себе поколение, освобожденное от тех табу, что служили для нескольких поколений моральными императивами, худо-бедно скреплявшими и кое-как объединявшими вечно расползавшееся по швам общество. (25)Подспудный или явный ужас, передававшийся от поколения к поколению, долгое время служил нравственным и политическим тормозом для несущейся неизвестно куда «птицы-тройки». (26)Это был ужас войны. (27)Этого ужаса нет сейчас. (28)И это прекрасно. (29)Но это же и опасно. (30)Историю, в том числе и историю самой чудовищной войны, можно рассматривать как историю сражений и дипломатических хитросплетений, историю неслыханных массовых истреблений, историю коллективного жертвенного благородства и не менее коллективной низости. (31)Но любая история — это всегда совокупность частных человеческих судеб, а другая история никому не нужна, тем более что она всё равно никого ничему не учит. (32)Личные персональные истории, частные человеческие судьбы всегда поучительнее и эмоционально сильнее, чем любые учебники, монографии или исторические романы. (33)Когда я читал эти удивительные свидетельства, я постоянно ощущал, как расхожая, обретшая в наши дни бездушный казенный оттенок формула про «деда» и «победу» встала, как говорится, на своё законное место.
(По Л. Рубинштейну)