(1) На закате дня, в тихое солнечное предвечерье, сидел я на деревянном помосте пристани, парохода дожидался, обняв чехол с удочками, будто самую желанную женщину.
(2) На одной со мною скамье вольно расположились три девицы, бравшие впереди меня билеты.
(3) Одеты и накрашены они были с той щедростью, которая с первого взгляда выдает заскорузлую провинцию, тужащуюся утереть нос столице, и не одной, а всем сразу.
(4) Девицы не щебетали, не жеманились, не хихикали.
(5) Они вели себя с той вальяжной томностью, которую где-то увидели, подхватили, усвоили, а усваивая, удвоили и утроили.
(6) Они неторопливо и даже как бы нехотя потребляли мороженое.
(7) По деревянному перрону медленно двигалась с метлой усталая пожилая женщина в синем запыленном халате, в рабочих ботинках и белом, по-старинному глухо повязанном платке.
(8) Молча выметая мусор из-под ног, женщина прошла нашу скамью, заканчивала уже работу, когда на пристани объявился всем улыбающийся опрятный мальчик в старенькой ермолке и начал ей помогать.
(9) Он подбирал бумажки, бросал их в ящик, и женщина что-то ему тихо говорила: хвалила, видать.
(10) Мальчик, судя по всему, когда-то душевно переболевший, чистосердечно радовался похвале матери ли, родственницы ли, а может, и совсем незнакомой женщины, старался изо всех сил, ладонями сгреб мусор, понес его, словно пойманную пташку.
(11) Женщина распрямилась, вытряхнула из рук мальчика сор и, что-то ему тихо выговаривая, терла ладони полой халата, и он преданно смотрел ей в рот, ловил затуманенный усталостью взгляд и все улыбался.
(12) Одна девица домучила мороженое, скомкала обертку, небрежно швырнула ее под ноги и, широко зевая, лениво потянулась, забросив руки за спинку скамьи.
(13) Две другие девицы также шлепнули намокшую бумагу о доски и тоже скуксились, как бы решая утомленно, куда себя девать или чего еще выкушать?
(14) Подошел мальчик, подобрал бумажки и укоризненно сказал:
(15) — Тетенька подметает, а вы сорите.
(16) Как нехорошо!
(17) — Ой, дурак! Дурак! — тыча в него пальцами, оживились девицы.
(18) Лицо мальчика дрогнуло.
(19) Еще плавала улыбка, делающая лицо мальчика отстраненно-печальным и в то же время доверчиво-ласковым, как у всех детей, когда они исполняют добрую работу, радуются сами себе и тому, что полезны, необходимы кому-то.
(20) Женщина, закончившая работу, с трудом разняла руки мальчика, в которых он затискал мокрые обертки от мороженого, бросила их в тележку и пошла, ни слова не сказав девицам, лишь слегка покачала головой — перевидела она, должно быть, всякого народу, натерпелась всякой жизни.
(21) Мальчик догнал тележку, взялся подталкивать ее сзади и снова улыбался всем встречным и поперечным, забыв летучую обиду, потому что снова у него было дело и он кому-то был нужен.
(22) — Девушки!
(23) Вы не в педучилище ли сдавать экзамены приезжали?
(24) — Ой! А как вы узнали?! — соседки мои с настороженным вниманием уставились на меня: не набиваюсь ли на знакомство?
(25) — Понимаете, какое дело: есть профессиональные отличия, уже укоренившиеся, отштампованные. —
(26) И безбожно засластил пилюлю: —
(27) По вдохновению на лицах и наитончайшему такту в вас уже угадываются будущие педагоги.
(28) — А-а! — согласились девицы и обмякли.
(29) Благодушие, наигранная леность, самодовольство занимали свое место на их лицах.
(30) Лишь какое-то время спустя до одной девицы дошло:
(31) — Гражданин! — зыкнула она ломающимся басом. —
(32) Если выпили, так не вяжитесь к людям!
(33) Пошли отсюда, девочки! —
(34) И, уходя, обрушила на меня тяжелый взгляд сытых глаз: —
(35) Бр-родят тут всякие!
(36) З-заразы!..
(37) Я сидел, обняв чехол с удочками.
(38) На брусчатый въезд от причала поднималась женщина с тележкой.
(39) Мальчик одной рукой помогал толкать тележку, другой на ходу подбирал мусор.
По Астафьеву В.