Я после окончания частной женской гимназии жила по тогдашним понятиям «барышней»: занималась языками, музыкой, рисованием.
(2) Отец мечтал, чтобы я стала художницей или переводчицей.
(3) В семье меня, единственную дочь, баловали, но держали далеко от жизни.
(4) Детьми и в ранней юности мы ежегодно устраивали спектакли; смастерили сцену у нас в зале, играли и у нас и у знакомых, участвовали и в благотворительных вечерах.
(5) Но когда мне было уже за 20 лети когда мы стали серьезно поговаривать о создании драматического кружка, отец, видя мое увлечение, мягко, но внушительно и категорически прекратил эти мечтания, и я продолжала жить, как в тумане, занимаясь то тем, то другим, но не видя цели.
(6) Сцена меня манила, но по тогдашнимпонятиям казалось какой-то дикостью сломать семью, которая окружала меня заботами и любовью, уйти, и куда уйти?
(7) Очевидно, и своей решимости и веры в себя было мало.
(8) Резко изменившиеся после внезапной смерти отца материальные условия поставили все на свое место.
(9) Надо было думать о куске хлеба, надо было зарабатывать его, так как у нас ничего не осталось, кроме нанятой в большом особняке квартиры, пяти человек прислуги и долгов.
(10) Переменили квартиру, отпустили прислугу и начали работать с невероятной энергией, как окрыленные.
(11) Мать давала уроки пения, я - уроки музыки, младший брат, студент, был репетитором, старший уже служил инженером на Кавказе.
(12) Это было время большой внутренней переработки, из «барышни» я превращалась в свободного, зарабатывающего на свою жизнь человека, впервые увидавшего эту жизнь во всейее пестроте.
(13) Но во мне вырастала и крепла прежняя, давнишняя мечта - о сцене.
(14) Ее поддержало пребывание в течение двух летних сезонов после смерти отца в «Полотняном заводе», майоратном имении Гончаровых, с которыми дружили и родители, и мы, молодежь.
(15) Разыскав по архивным документам, что небольшой дом, в котором тогда помещался трактир, имел в прошлом отношение, хотя и весьма смутное, к Пушкину (его жена происходила из того же рода), мы упросили отдать этот дом в наше распоряжение, и вся наша жизнь сосредоточиласьв этом доме.
(16) Мы устроили сцену и начали дружно составлять программу народного театра.
(17) Мы играли Островского, водевили с пением, пели, читали в концертах.
(18) Наша маленькая труппа пополнялась рабочими и служащими писчебумажной фабрики Гончаровых.
(19) Когдав 1898 году мы открывали Художественный театр «Царем Федором», я получила трогательный адрес с массой подписей от рабочих Полотняного завода, - это была большая радость, так как Полотняный завод оставил в моей памяти незабываемое впечатление на всю мою жизнь.
(20) Мало-помалу сцена делалась для меня осознанной и желанной целью.
(21) Никакой другой жизни, кроме артистической, я уже себе не представляла.
(22) Потихоньку от матери подготовила я с трудом свое поступление в драматическую школу при Малом театре, была принята очень милостиво, прозанималась там месяц, как вдруг неожиданно был назначен «проверочный» экзамен, после которого мне было предложено оставить школу,но сказано, что я не лишена права поступления на следующий год.
(23) Это было похоже на издевательство.
(24) Как впоследствии выяснилось, я из числа четырех учениц была единственной принятой без протекции, а теперь нужно было устроить еще одну, поступавшую с сильной протекцией, - отказать нельзя было.
(25) И вот я была устранена.
(26) Это был для меня страшный удар, так как вопрос о театре стоял для меня тогда уже очень остро - быть или не быть, вот - солнце, вот - тьма.
(27) Мать, видя мое подавленное состояниеи, несмотря на то, что до этого времени была очень против моего решения идти на сцену, устроила через своих знакомых директоров филармонии мое поступление в драматическую школу, хотя прием туда уже целый месяц как был прекращен.
(28) Три года я пробыла в школе по классу Вл. И. Немировича-Данченко и А. А. Федотова, одновременно бегая по урокам, чтобы иметь возможность платить за учение и зарабатывать на жизнь.
(29) Зимой 1897/98 года я кончила курс драматической школы.
(30) Уже ходили неясные, волновавшие нас слухи о создании в Москве какого-то нового, «особенного» театра; уже появлялась в стенах школы живописная фигура Станиславского с седыми волосами и черными бровями и рядом с ним характерный силуэт Санина; уже смотрели они репетицию «Трактирщицы», во время которой сладко замирало сердце от волнения; уже среди зимы учитель наш Вл. И. Немирович-Данченко говорил М. Г. Савицкой, В. Э. Мейерхольду и мне, что мы будем оставлены в этом театре, и мы бережно хранили эту тайну.
(31) И вот тянулась зима, надежда то крепла, то, казалось, совсем пропадала, пока шли переговоры.
(32) И уже наш третий курс волновался пьесой Чехова «Чайка», уже заразил нас Владимир Иванович своей трепетной любовью к ней, и мы ходили неразлучно с желтым томиком Чехова, и читали, и перечитывали, и не понимали, как можно играть эту пьесу, но все сильнее и глубже охватывала она наши души тонкой влюбленностью, словно это было предчувствие того, что в скором времени должно было так слиться с нашей жизнью и стать чем-то неотъемлемым, своим, родным.
(33) Но на самом пороге этой жизни, как только я приступила к давно грезившейся мне деятельности, как только началась моя артистическая жизнь, органически слитая с жизнью нарождавшегося нашего театра, этот самый театр и эта самая жизнь столкнули меня с тем, что я восприняла как явление на своем горизонте, что заставило меня глубоко задуматься и сильно пережить, - я встретилась с Антоном Павловичем Чеховым.
(по воспоминаниям О. Книппер-Чеховой*)