(1)Слон опускается на колени, и старик из Бомбея, выйдя из домика, раскланивается с публикой. (2)Наверно, он индиец, иначе зачем бы ему забираться в город Бомбей? (3)Он не чёрный и не «фейолетовый» — он смугло-кофейного цвета и, по-моему, очень славный старичок. (4)Приложив к губам дудочку, он играет что-то протяжно-грустное, и слон медленно приплясывает в такт, осторожно переставляя огромные ноги. (5)Индиец всё ускоряет свою песенку, переводя её в весёлое звучание, и слон всё быстрее переступает ногами и поводит хоботом. (6)Потом кофейный старичок воздевает руки к небу, из горла его льются гортанные звуки — похоже, что он молится. (7)И слон тоже поднимает вверх голову и хобот, но делает он это не очень охотно, и мне вспоминается, как фрейлейн Цецильхен по вечерам заставляла меня молиться: «День прошёл, иду ко сну, крепко глазки я сомкну…»
— И какому же это он богу молится? (8)— интересуется дама в шляпке. (9)— Ну, «какому, какому»!.. (10)— пожимает плечами акцизный чиновник. (11)— Своему, конечно, басурманскому богу… (12)Дрессировщик показывает всё новое искусство своего слона. (13)Слон бьёт в барабан, звонит в колокольчик, жонглирует стулом и проделывает ещё много других номеров. (14)Наконец кофейный старичок подходит к краю эстрадки и обращается к зрителям на ломаном русском языке, сильно наперчённом буквой «х». (15)Он просит, чтобы одна дама (он произносит «одхин дхама») — «не муж-ч-хин, нет, нет, — дхама, женчин», — чтобы женщина взошла на эстраду, и тогда слон скажет ей «один прекр-х-асный слов»… (16)Лёгким движением смуглых рук дрессировщик делает приглашающий жест:
— Сюда, сюда!.. (17)Один женчин!.. (18)Но проходит секунда, две, три — и ни одна «женчин» не выражает желания идти на эстраду. (19)Глаза индийского старика с кофейной кожей становятся грустные, испуганные, в них почти отчаяние. (20)Он беспомощно оглядывается. (21)Ведь срывается, срывается номер! (22)— Один дама… (23)Один женчин… (24)Сюда! (25)Это он просит упавшим голосом, почти тихо. (26)Мы с мамой стоим около самой эстрады. (27)И вдруг неожиданно для самой себя я говорю громко, протягивая руки:
— Я… я пойду! (28)Мама обомлела, она даже не успевает удержать меня хоть за рукав. (29)Старый индиец, просияв, поднимает меня под мышки на эстраду и ставит на стул:
— Нич-х-его… (30)Мерси… (31)Не надо боисся… (32)Он отдаёт короткий приказ слону и вкладывает ему что-то в хобот… (33)Слон опускается на передние колени — и протягивает ко мне хобот с букетиком весенних цветов. (34)Публика аплодирует — ей понравилось. (35)Старый индиец говорит мне с улыбкой:
— Мой с-х-лон говорить: вы есть самый прек-х-расный дама! (36)Надо что-то сказать ему — поблагодарить за цветы, — наконец, попрощаться, что ли. (37)Взрослые это умеют — мама бы сказала очень мило всё, что нужно… (38)Но я, конечно, этого не умею! (39)Я привстаю и от души целую его в щёку кофейного цвета. (40)И, как всегда, когда волнуюсь, говорю одно вместо другого: не «спасибо за цветы», а «с добрым утром»! (41)Публика смеётся и аплодирует. (42)Слон и старик уходят с эстрады. (43)Тут всеобщее внимание переключается на другое: лысый служитель объявляет, что сейчас знаменитая укротительница
«мадмазель» Ирма войдёт в клетку и покажет высшую школу дрессировки хищных зверей. (44)В заключение чего «мадмазель»
Ирма исполнит «смертный номер»: вложит свою голову в пасть льва Альфреда. (45)Публика спешит к клеткам хищников, чтобы увидеть эти чудеса. (46)Около пустой эстрады остаёмся только мы с мамой, да
Шабановы, да тот старенький дедушка с внучком, объяснявший маме, что такое «зеберь». (47)— Леночка… (48)— говорит маме потрясённая, перепуганная Серафима Павловна, — это же… (49)Дорогая моя, это же просто не знаю что! (50)Такая послушная, скромная девочка, и вдруг… (51)Это она в отца, Якова Ефимовича, такая отчаянная растёт! (52)Рита пренебрежительно вздёргивают плечом:
— Подумаешь, какая смелая! (53)Я бы тоже пошла на эстраду, но я этого паршивого слона ненавижу: он мою шляпку сжевал! (54)Не хочу иметь с ним дела! (55)Зоя увлекает мать, тётю Женю и Риту к клеткам хищников: смотреть «смертный номер». (56)Мама от волнения не может вымолвить ни слова. (57)Она только непрерывно расстёгивает и застёгивает пуговицу на своей левой перчатке. (58)— Зачем ты это сделала? (59)— спрашивает она наконец. (60)— Я чуть не умерла от страха! (61)Ну зачем ты это сделала? (62)— Не знаю… (63)— признаюсь я от души. (64)— Мамочка, не сердись… (65)Такой умный слон! (66)И старичок этот, индиец, стоит, просит:
«Один дама… один женчин!», а никто не идёт к нему… (67)Старичок в картузе, держа за руку внука, подходит к маме:
— Вы, мадам, не огорчайтесь… (68)У вас неплохой ребёнок растёт! (69)Я, знаете, не учёный человек, но я — переплётчик, я читаю много книг, и я кое-что понимаю в жизни! (70)Вот — все тут говорили: «эфиоп», «басурман», а кто его пожалел? (71)Ребёнок… (72)— Дедушка-а-а… (73)— ноет мальчугашка. (74)— Пойдём… (75)Там главный лев кому-то голову откусит! (76)Пойдём! (77)Мы с мамой остались одни. (78)— Я уже и не знаю — может, нам лучше домой пойти! (79)Ты ещё полезешь в клетку ко льву и будешь с ним целоваться… (80)— Ой, нет, нет! (81)Я этих львов и тигров ужасно боюсь! (82)Идём смотреть… (83)Клетка львов ярко освещена несколькими керосиновыми лампами. (84)В клетке появляется «мадмазель» Ирма. (85)Она одета в такой ослепительный костюм, что поначалу кажется мне самой прекрасной красавицей. (86)На голове её, на белокурых волосах, сверкает яркий султан из золотых нитей. (87)Всё её платье обшито блёстками, свет их дрожит и переливается. как река на солнце. (88)Только постепенно я начинаю прозревать, что укротительница не такая уж красавица, каких изображают на конфетных коробках. (89)Под великолепно молодыми белокурыми волосами у неё староватое, в складках и морщинах лицо, жёлтое, как шафран! (90)Женщина, видимо, больна желтухой. (91)Из сильно открытого платья выглядывают тощие жёлтые-жёлтые ключицы, такого же цвета и руки, видные до плеч. (92)— А и же-о-олтая же немка! (93)— раздаётся в толпе. (94)В руках укротительницы, сильных, мускулистых, хлыст, и она щёлкает им, словно стреляет. (95)Она не бьёт зверей, но, вероятно, они знают вкус этого хлыста, потому что недоверчиво и чуть боязливо косятся на него. (96)Выкрикивая какие-то непонятные короткие слова, вроде «Ап!», «Па!», укротительница заставляет хищников бегать вокруг неё, прыгать сквозь обруч. (97)Ни на одну секунду не спускает она с них глаз и ни на одну секунду не поворачивается к ним спиной. (98)Но бесстрашие её изумительно! (99)Она треплет косматые головы хищников, таскает их за хвосты, играет с ними, как с котятами. (100)Наконец наступает «смертный номер»: сняв с головы золотой султан, укротительница обеими руками раскрывает страшную пасть льва Альфреда… (101)Сейчас она вложит в эту пасть свою бесшабашную голову!.. (102)Дальше я уже ничего не вижу: я закрываю глаза и прижимаю их к маминой руке. (103)Я слышу, как в мёртвой тишине замирает вся публика — ни звука, ни слова, ни шороха! (104)Затем, словно освободившись от тревоги, зрители аплодируют! (105)— Не съел! (106)— радостно кричит кто-то рядом с нами. (107)Я открываю глаза. (108)«Смертный номер» окончен. (109)Сверкая снова надетым золотым султаном, кивая головой на жёлтой шее, укротительница, уже вышедшая из клетки, раскланивается с публикой. (110)— Мама… (111)— шепчу я. (112)— Как это было? (113)Я ведь не видела… (114)Я, знаешь, закрыла глаза… (115)Это я говорю с чувством виноватости: всё-таки я трусиха! (116)— Как это было, мамочка? (117)И мама отвечает мне шёпотом:
— Не знаю. (118)Я тоже закрыла глаза… (119)Когда мы выходим из зверинца, позади нас — певучий женский голос:
— Ну станет лев этакие жёлтые кости глотать, когда ему только что перед тем мало-мало что не десять фунтов мяса отвалили. (120)И какого мяса! (121)Кострец первый сорт! (122)Домой мы приезжаем вместе с Шабановыми. (123)Они у нас обедают. (124)И Рита и Зоя отлично едят вместе со всеми, без гримас и капризов. (125)— Леночка! (126)— восхищается Серафима Павловна. (127)— Ты смотри, как мои девочки у тебя славно кушают! (128)Просто чудо! (129)— Никакого чуда нет! (130)— кричит папа из другой комнаты. (131)— Просто проголодались дети, и у них появился естественный аппетит… (132)Вы, Серафима Павловна, продержали бы их денёк на голодной диете, они бы у вас гвозди ели, без всякой горчицы! (133)— Бог знает что вы говорите, Яков Ефимович! (134)— смеётся и ужасается Серафима Павловна. (135)Обед проходит весело и оживлённо. (136)Только я молчу, словно разучилась говорить. (137)Я молчу и думаю, думаю… (138)— Пуговка! (139)— снова кричит папа. (140)— Почему я твоего голоса не слышу? (141)— Не трогайте её, Яков Ефимович! (142)— И Серафима Павловна ласково гладит меня своей тёплой, толстой рукой. (143)— Она всё-таки, наверно, испугалась слона… (144)Да, Сашуня? (145)Ну как мне объяснить, что я уже забыла думать и о слоне и о кофейном старичке из города Бомбея! (146)Все мои мысли, все мои восторги — с укротительницей львов и тигров. (147)Вот это смелость, вот это геройство! (148)Я уж не помню, какой на ней был попугайный наряд, как смешно и жалобно торчали её тощие, жёлтые ключицы. (149)Я думаю только о том, что никто из тех, кого я знаю, не полез бы в клетку к диким зверям, где одно лишь неловкое движение укротительницы — и смерть ей! (150)Укротительница
Ирма кажется мне ослепительной, прекрасной героиней… (151)Мысли бегут у меня в голове быстрей, чем крупинки соли из солонки, которую я нечаянно опрокинула на колени Серафимы Павловны. (152)В моей душе зреют решения, от которых у меня самой замирает сердце… (153)Я не могу дождаться, когда кончится этот несносный обед!
(По А.Я.
(По А.Я. Бруштейн*)
* Александра Яковлевна Бруштейн (1884—1968) — русская советская писательница, драматург, автор автобиографической трилогии «Дорога уходит в даль…».