(1) Вначале был сад.
(2) Детство было садом.
(3) Без конца и края, без границ и заборов, в шуме и шелесте, золотой на солнце, светло-зеленый в тени, тысячеярусный – от вереска до верхушек сосен; на юг – колодец с жабами, на север – белые розы и грибы, на запад – комариный малинник, на восток – черничник, шмели, обрыв, озеро, мостки.
(4) Говорят, рано утром на озере видели совершенно голого человека.
(5) Честное слово.
(6) Не говори маме.
(7) Знаешь, кто это был?..
(8) – Не может быть.
(9) – Точно, я тебе говорю.
(10) Он думал, что никого нет.
(11) А мы сидели в кустах.
(12) – И что вы видели?
(13) – Все.
(14) Вот это повезло!
(15) Такое бывает раз в сто лет.
(16) Потому что единственный доступный обозрению голый – в учебнике анатомии – ненастоящий.
(17) Содрав по этому случаю кожу, нагловатый, мясной и красный, похваляется он ключично-грудинно-сосковой мышцей (все неприличные слова!) перед учениками восьмого класса.
(18) Когда (через сто лет) мы перейдем в восьмой класс, он нам тоже все это покажет.
(19) В душных зарослях красной персидской сирени кошка портит воробьев.
(20) Одного такого воробья мы нашли.
(21) Кто-то содрал скальп с его игрушечной головки.
(22) Голый хрупкий череп, как крыжовина.
(23) Страдальческое воробьиное личико.
(24) Мы сделали ему чепчик из кружавчиков, сшили белую рубашечку и похоронили в шоколадной коробке.
(25) Жизнь вечна.
(26) Умирают только птицы.
(27) Четыре беспечные дачи стояли без оград – иди куда хочешь.
(28) Пятая была «собственным домом».
(29) Черный бревенчатый сруб выбирался боком из-под сырого навеса кленов и лиственниц и, светлея, умножая окна, истончаясь до солнечных веранд, раздвигая настурции, расталкивая сирень, уклонившись от столетней ели, выбегал, смеясь, на южную сторону и останавливался над плавным клубнично-георгиновым спуском вниз-вниз-вниз, туда, где дрожит теплый воздух и дробится солнце в откинутых стеклянных крышках волшебных коробок, набитых огуречными детенышами в розетках оранжевых цветов.
(30) У дома (а что там внутри?), распахнув все створки пронизанной июлем веранды, Вероника Викентьевна – белая огромная красавица – взвешивала клубнику: на варенье себе, на продажу соседям.
(31) Пышная, золотая, яблочная красота!
(32) Белые куры бродят у ее тяжелых ног, индюки высунули из лопухов непристойные лица, красно-зеленый петух скосил голову, смотрит на нас: что вам, девочки? «Нам клубники».
(33) Пальцы прекрасной купчихи в ягодной крови.
(34) Лопух, весы, корзинка.
(35) Вероника Викентьевна надолго поссорилась с мамой.Дело в том, что однажды летом она продала маме яйцо.
(36) Было непременное условие: яйцо немедленно сварить и съесть.
(37) Но легкомысленная мама подарила яйцо дачной хозяйке.
(38) Преступление всплыло наружу.
(39) Последствия могли быть чудовищными: хозяйка могла подложить яйцо своей курице, и та в своем курином неведении высидела бы точно такую же уникальную породу кур, какая бегала в саду у Вероники Викентьевны.
(40) Хорошо, что все обошлось.
(41) Яйцо съели.
(42) Но маминой подлости Вероника Викентьевна простить не могла.
(43) Нам перестали продавать клубнику и молоко, дядя Паша, пробегая мимо, виновато улыбался.
(44) Соседи замкнулись: они укрепили металлическую сетку на железных столбах, насыпали в стратегически важных пунктах битого стекла, протянули стальной прут и завели страшного желтого пса.
(45) Этого, конечно, было мало.
(46) Ведь могла же мама глухой ночью сигануть через забор, убить собаку и, проползя по битому стеклу, с животом, распоротым колючей проволокой, истекая кровью, изловчиться и слабеющими руками вырвать ус у клубники редкого сорта, чтобы привить его к своей чахлой клубничонке?
(47) Ведь могла же, могла добежать с добычей до ограды и, со стоном, задыхаясь, последним усилием перебросить клубничный ус папе, который притаился в кустах, поблескивая под луной круглыми очками?..
(48) Зимой дворники наклеивали на черное небо золотые звезды, посыпали толчеными брильянтами проходные дворы Петроградской стороны и, взбираясь по воздушным морозным лестницам к окнам, готовили на утро сюрпризы: тоненькими кисточками рисовали серебряные хвосты жар-птиц.
(49) А когда зима всем надоедала, они вывозили ее на грузовиках за город, пропихивали худосочные сугробы в зарешеченные подземелья и размазывали по скверам душистую черную кашу с зародышами желтых цветочков.
(50) И несколько дней город стоял розовый, каменный и гулкий.
(51) А оттуда, из-за далекого горизонта, уже бежало, смеясь и глумя, размахивая пестрым флагом, зеленое лето с муравьями и ромашками.
…Жизнь все торопливее меняла стекла в волшебном фонаре.
(52) Мы с помощью мамы проникали в зеркальные закоулки взрослого ателье, где лысый брючный закройщик снимал постыдные мерки, приговаривая: «Побеспокою», мы завидовали девочкам в капроновых чулках, с проколотыми ушами, мы пририсовывали в учебниках: Пушкину – очки, Маяковскому – усы, а Чехову – в остальном вполне одаренному природой – большую белую грудь.
(53) И нас сразу узнал, и радостно кинулся к нам заждавшийся дефективный натурщик из курса анатомии, щедро протягивая свои пронумерованные внутренности, но бедняга уже никого не волновал.
(54) И, оглянувшись однажды, недоумевающими пальцами мы ощупали дымчатое стекло, за которым, прежде чем уйти на дно, в последний раз махнул платком наш сад.
(55) Но мы еще не осознали утраты.
(56) Осень вошла к дяде Паше и ударила его по лицу.
(57) Легли в землю белые куры, индюки улетели в теплые страны, вышел из сундука желтый пес и, обняв дядю Пашу, слушал вечерами вой северного ветра.
(58) Девочки, кто-нибудь, отнесите дяде Паше индийского чаю!
(59) Как мы выросли.
(60) Как ты все-таки сдал, дядя Паша!
(61) Руки твои набрякли, колени согнулись.
(62) Зачем ты дышишь с таким свистом?
(63) Я знаю, я догадываюсь: днем – смутно, ночью – отчетливо слышишь ты лязг железных заслонок.
(64) Перетирается цепь.
(65) Что ты так суетишься?
(66) Ты хочешь показать мне свои сокровища?
(67) Ну так и быть, у меня есть еще пять минут.
(68) Как давно я здесь не была.
(69) Какая же я старая!
(70) Что же, вот это и было тем, пленявшим?
(71) Вся эта ветошь и рухлядь, обшарпанные крашеные комодики, топорные клеенчатые картинки, колченогие жардиньерки, вытертый плюш, штопаный тюль, рыночные корявые поделки, дешевые стекляшки?
(72) И это пело и переливалось, горело и звало?
(73) Как глупо ты шутишь, жизнь!
(74) Пыль, прах, тлен.
(75) Вынырнув с волшебного дна детства, из теплых сияющих глубин, на холодном ветру разожмем озябший кулак – что, кроме горсти сырого песка, унесли мы с собой? …
(76) И золотая Дама Времени, выпив до дна кубок жизни, простучит по столу и для нас последнюю полночь.
(Татьяна Толстая. «На золотом крыльце сидели…»)