(1)Марья Петровна узнала о несчастье три дня назад: в списке раненых и убитых стояло: «Скончались от ран… Голиков Василий Иванович, прапорщик». (2)Это был её младший сын.
(3)Все эти три дня Марья Петровна бегала по Москве, чтоб узнать что-нибудь о сыне: где умер, можно ли получить тело для похорон. (4)Нигде ничего не удалось ей узнать. (5)И уж больше нечего было предпринимать. (6)Но ей было трудно оставаться в сыроватой своей комнате. (7)Она ходила по улицам в старой лисьей шубейке, останавливалась на перекрестках, неподвижно смотрела сухими глазами – и шла дальше. (8)Слёз не было. (9)Душа сжалась в мёрзлый, колючий комок, нельзя было глубоко вздохнуть, и некуда было деваться со своею тоскою и ужасом.
(10)Ужас поселился в душе: лютая, беспощадная сила встала и навалилась на землю. (11)Бьют, крошат, уродуют. (12)И за что? (13)Кто их трогал? (14)За что вдруг набросились на Россию? (15)Что сделали! (16)Что сотворили!
(17)Она ходила по улицам, тоскующая и смертельно одинокая, и всё больше смерзалась душа в колючий, спирающий дыхание комок. (18)О, только бы одной, одной бы только милости: чтобы очутиться около бесценного тела и чтоб целовать милую курчавую голову с крутыми завитками у висков, припасть губами к кровавым ранам – и плакать, плакать, насмерть изойти слезами…
(19)Вокзал… (20)Здесь два месяца назад Марья Петровна провожала сына на войну.
(21)Незаметно для себя она очутилась на вокзале и вышла на пустынные перроны под железными навесами. (22)На отдаленной платформе под светом электрических фонарей темнели толпы солдат, пробегали санитары с красными крестами на рукавных повязках.
(23)Она побрела туда. (24)Вдоль платформы тянулся длинный зеленый поезд, подносили из глубины вокзала носилки с людьми и ставили возле поезда. (25)Большими группами стояли солдаты, опираясь на костыли, с руками на перевязях, с повязанными головами. (26)Марья Петровна, жалостливо пригорюнясь, уставилась на солдатиков – и вдруг отшатнулась. (27)Невиданная форма, говорят меж собой – ничего не поймешь, кругом – солдаты со штыками.
(28)Марья Петровна спросила человека в железнодорожной фуражке с малиновыми кантиками:
– Это кто же такие будут?
– (29)Пленные!
(30)Она высоко подняла брови:
– Австрияки?
– (31)Австрияки есть. (32)А вон они – немцы!
– (33)Куда же их везут?..
– (34)В Орел перевозят…
(35)Марья Петровна смотрела, широко раскрыв глаза. (36)Так вот они какие!
(37)Русский прапорщик в очках небрежным голосом, – видно, от скуки, – разговаривал понемецки с бородатым германцем. (38)Странно было: такой обыкновенный, рыжий немец, так добродушно улыбается; подумаешь, и вправду добрый человек. (39)А что, злодеи, делают! (40)С ним рядом стоял другой немец, молодой, высокий и красивый, с русыми усиками. (41)Вот этот – сразу видно было, что зверь: гордый! (42)Смотрел мимо, ни на кого не глядя, и презрительно сдвигал тонкие брови.
(43)Прибежал фельдфебель, приказал пленным выстроиться попарно, крикнул: «Марш!». (44)Они двинулись нестройной, колыхающейся вереницей. (45)Ковыляли, опираясь на костыли, поддерживали друг друга под руки. (46)Двинулся и красивый немец с русыми усиками. (47)Господи! (48)Он был без ноги! (49)Вместо левой ноги болталась пустая штанина, и немец прыгал на одной ноге, обеими мускулистыми руками опираясь о длинную палку.
(50)Пленных двинули вперёд и стали вводить в вагоны, сзади надвинулись другие пленные. (51)Теперь это были австрийцы, в мышино-серых шинелях и грязных, давно не чищенных штиблетах. (52)Огромный австриец с молодым, детским лицом стоял на костылях, бережно держа на весу раненую ногу в повязке; рядом стоял другой австрияк, смешно маленький, с лицом пухлым и круглым. (53)Они вполголоса разговаривали по-польски; по тону, каким они говорили, чувствовалось, что они большие друзья; это чувствовалось и по тому, как маленький заботливо поправил шинель на плечах большого и застегнул ему под подбородком верхнюю пуговицу. (54)Такое у большого было милое, детское лицо, и так беспомощно висела меж костылей огромная нога в повязке… (55)Что-то дрогнуло и горько задрожало в груди у Марьи Петровны: господи, сколько народу искалечено – молодого, здорового!
(56)Тяжелораненых вносили в вагоны, от подъезда подносили новых, грузили, складывали. (57)У ног Марьи Петровны лежал раненный в грудь венгерский гусар в узких красных рейтузах. (58)Какое неприятное лицо! (59)Тонкие, влажные губы под извилистыми, тонкими усиками; нехорошие чёрные глаза как мелкие маслины. (60)Венгерский гусар лежал на носилках, оправлял на себе рваную шинелишку и стучал от холода зубами; его извилистые губы под тонкими черными усами стали лиловыми. (61)И опять Марью Петровну поразило выражение глаз: он неподвижно смотрел в потолок железного навеса, весь ушедши в свою муку, и даже не думал просить жалости и помощи: как будто всё это так и должно было быть. (62)И лежал он среди людей, как в пустыне, дрожал, постукивая зубами, и его согнутые коленки в грязных рейтузах ходили ходуном. (63)На виске, под околышем фуражки, чернели крутые завитки волос.
(64)Марья Петровна вдруг стала задыхаться. (65)Дрожащими руками она поспешно расстегнула свою лисью шубку, скинула её и накрыла лежавшего венгерца. (66)Горячие волны ударили ей из груди в горло. (67)Она припала губами к курчавой голове венгерца, целовала её и плакала, – о сыне своём плакала, об иззябшем венгерце, обо всех этих искалеченных людях. (68)И больше не было в душе злобы. (69)Было ощущение одного общего, огромного несчастья, которое на всех обрушилось и всех уравняло.
(По В.В. Вересаеву*)