(1) Марья Петровна узнала о несчастье три дня назад: в списке раненых и убитых стояло: «Скончались от ран… Голиков Василий Иванович, прапорщик».
(2) Это был её младший сын.
(3) Все эти три дня Марья Петровна бегала по Москве, чтоб узнать что-нибудь о сыне: где умер, можно ли получить тело для похорон.
(4) Нигде ничего не удалось ей узнать.
(5) И уж больше нечего было предпринимать.
(6) Но ей было трудно оставаться в сыроватой своей комнате.
(7) Она ходила по улицам в старой лисьей шубейке, останавливалась на перекрестках, неподвижно смотрела сухими глазами – и шла дальше.
(8) Слёз не было.
(9) Душа сжалась в мёрзлый, колючий комок, нельзя было глубоко вздохнуть, и некуда было деваться со своею тоскою и ужасом.
(10) Ужас поселился в душе: лютая, беспощадная сила встала и навалилась на землю.
(11) Бьют, крошат, уродуют.
(12) И за что?
(13) Кто их трогал?
(14) За что вдруг набросились на Россию?
(15) Что сделали!
(16) Что сотворили!
(17) Она ходила по улицам, тоскующая и смертельно одинокая, и всё больше смерзалась душа в колючий, спирающий дыхание комок.
(18) О, только бы одной, одной бы только милости: чтобы очутиться около бесценного тела и чтоб целовать милую курчавую голову с крутыми завитками у висков, припасть губами к кровавым ранам – и плакать, плакать, насмерть изойти слезами…
(19) Вокзал…
(20) Здесь два месяца назад Марья Петровна провожала сына на войну.
(21) Незаметно для себя она очутилась на вокзале и вышла на пустынные перроны под железными навесами.
(22) На отдаленной платформе под светом электрических фонарей темнели толпы солдат, пробегали санитары с красными крестами на рукавных повязках.
(23) Она побрела туда.
(24) Вдоль платформы тянулся длинный зеленый поезд, подносили из глубины вокзала носилки с людьми и ставили возле поезда.
(25) Большими группами стояли солдаты, опираясь на костыли, с руками на перевязях, с повязанными головами.
(26) Марья Петровна, жалостливо пригорюнясь, уставилась на солдатиков – и вдруг отшатнулась.
(27) Невиданная форма, говорят меж собой – ничего не поймешь, кругом – солдаты со штыками.
(28) Марья Петровна спросила человека в железнодорожной фуражке с малиновыми кантиками:
– Это кто же такие будут?
–
(29) Пленные!
(30) Она высоко подняла брови:
– Австрияки?
–
(31) Австрияки есть.
(32) А вон они – немцы!
–
(33) Куда же их везут?..
–
(34) В Орел перевозят…
(35) Марья Петровна смотрела, широко раскрыв глаза.
(36) Так вот они какие!
(37) Русский прапорщик в очках небрежным голосом, – видно, от скуки, – разговаривал понемецки с бородатым германцем.
(38) Странно было: такой обыкновенный, рыжий немец, так добродушно улыбается; подумаешь, и вправду добрый человек.
(39) А что, злодеи, делают!
(40) С ним рядом стоял другой немец, молодой, высокий и красивый, с русыми усиками.
(41) Вот этот – сразу видно было, что зверь: гордый!
(42) Смотрел мимо, ни на кого не глядя, и презрительно сдвигал тонкие брови.
(43) Прибежал фельдфебель, приказал пленным выстроиться попарно, крикнул: «Марш!».
(44) Они двинулись нестройной, колыхающейся вереницей.
(45) Ковыляли, опираясь на костыли, поддерживали друг друга под руки.
(46) Двинулся и красивый немец с русыми усиками.
(47) Господи!
(48) Он был без ноги!
(49) Вместо левой ноги болталась пустая штанина, и немец прыгал на одной ноге, обеими мускулистыми руками опираясь о длинную палку.
(50) Пленных двинули вперёд и стали вводить в вагоны, сзади надвинулись другие пленные.
(51) Теперь это были австрийцы, в мышино-серых шинелях и грязных, давно не чищенных штиблетах.
(52) Огромный австриец с молодым, детским лицом стоял на костылях, бережно держа на весу раненую ногу в повязке; рядом стоял другой австрияк, смешно маленький, с лицом пухлым и круглым.
(53) Они вполголоса разговаривали по-польски; по тону, каким они говорили, чувствовалось, что они большие друзья; это чувствовалось и по тому, как маленький заботливо поправил шинель на плечах большого и застегнул ему под подбородком верхнюю пуговицу.
(54) Такое у большого было милое, детское лицо, и так беспомощно висела меж костылей огромная нога в повязке…
(55) Что-то дрогнуло и горько задрожало в груди у Марьи Петровны: господи, сколько народу искалечено – молодого, здорового!
(56) Тяжелораненых вносили в вагоны, от подъезда подносили новых, грузили, складывали.
(57) У ног Марьи Петровны лежал раненный в грудь венгерский гусар в узких красных рейтузах.
(58) Какое неприятное лицо!
(59) Тонкие, влажные губы под извилистыми, тонкими усиками; нехорошие чёрные глаза как мелкие маслины.
(60) Венгерский гусар лежал на носилках, оправлял на себе рваную шинелишку и стучал от холода зубами; его извилистые губы под тонкими черными усами стали лиловыми.
(61) И опять Марью Петровну поразило выражение глаз: он неподвижно смотрел в потолок железного навеса, весь ушедши в свою муку, и даже не думал просить жалости и помощи: как будто всё это так и должно было быть.
(62) И лежал он среди людей, как в пустыне, дрожал, постукивая зубами, и его согнутые коленки в грязных рейтузах ходили ходуном.
(63) На виске, под околышем фуражки, чернели крутые завитки волос.
(64) Марья Петровна вдруг стала задыхаться.
(65) Дрожащими руками она поспешно расстегнула свою лисью шубку, скинула её и накрыла лежавшего венгерца.
(66) Горячие волны ударили ей из груди в горло.
(67) Она припала губами к курчавой голове венгерца, целовала её и плакала, – о сыне своём плакала, об иззябшем венгерце, обо всех этих искалеченных людях.
(68) И больше не было в душе злобы.
(69) Было ощущение одного общего, огромного несчастья, которое на всех обрушилось и всех уравняло.
(По В.В. Вересаеву*)
По Вересаеву В.