(1)Стоял осенний теплый ясный день, везде в воздухе была разлита мягкая розоватая дымка, осыпались с тополей листья, летели, скользили по асфальту мостовой, мелькали мимо пригретых бабьим летом стен домов на узкой московской улице. (2)В этом тихом уголке до ступиц утопали в шуршащих ворохах осеннего золота колеса машин, как бы покинутых хозяевами и грустно стоявших в долгом одиночестве вдоль обочин, сухие листья лежали на крыльях, на радиаторах, собирались кучками на ветровых стеклах. (3)Я шёл, слушал хруст под ногами и думал: «До чего хорошо ощущение этого тихого дня и как хороша поздняя солнечная осень — её ветерок, её винный запах, её листья на тротуарах и машинах, её тепло и её горная свежесть...». (4)Где отгадка этой тайны? (5)Никогда я вот так не замечал, как добра природа в своем обновлении и утратах. (6)Да, да, всё естественно, прекрасно!..
(7)И вдруг... (8)Мне показалось: где-то женщина кричала, это было в доме, над этими безлюдными тротуарами, одинокими, засыпанными листьями машинами. (9)Я вздрогнул, остановился, поднял голову, глядя на окна, освещенные солнцем, пронзенный неожиданным страшным криком боли, страдания, как будто там, на верхних этажах обычного московского дома, пытали человека, заставляя его корчиться, извиваться в муке под каленым железом. (10)Они были все одинаковы, эти окна, были уже по-предзимнему закрыты наглухо. (11)Крик женщины то затихал наверху, то нарастал нечеловеческим воплем, визгом и рыданиями последнего отчаяния, какое бывает перед холодом небытия и бездной...
(12)Что там было? (13)Кто мучил её? (14)Зачем? (15)Почему она рыдала так страшно? (16)И всё погасло во мне – и благословенный московский листопад, и свет осеннего дня, и умиление естественной прекрасной порой бабьего лета, и почудилось, что это кричала от непереносимой боли само человечество, потерявшее ощущение великого и единственного блага всего сущего - радости неповторимого своего существования.
(По Ю. Бондареву)