(1) Жил в караулке Вася-поляк.
(2) Роста он был небольшого, хром на одну ногу, и у него были очки.
(3) Единственный человек в селе, у которого были очки.
(4) Они вызывали пугливую учтивость не только у нас, ребятишек, но и у взрослых
На скрипке редко, очень, правда, редко, играл Вася-поляк, тот загадочный, не из мира сего человек, который обязательно приходит в жизнь каждого парнишки, каждой девчонки и остается в памяти навсегда.
(5) Такому таинственному человеку вроде и полагалось жить в избушке на курьих ножках, в морхлом месте, под увалом, и чтобы огонек в ней едва теплился, и чтобы над трубою ночами по-пьяному хохотал филин, и чтобы за избушкой дымился ключ.
(6) И чтобы никто-никто не знал, что делается в избушке и о чем думает хозяинОдин я, один, кругом жуть такая, и еще музыка -- скрипка.
(7) Совсем-совсем одинокая скрипка.
(8) И не грозится она вовсе.
(9) Жалуется.
(10) И совсем ничего нет жуткого.
(11) И бояться нечего.
(12) Дурак-дурачок!
(13) Разве музыки можно бояться?
(14) Дурак-дурачок, не слушал никогда один-то, вот и...
(15) Музыка льется тише, прозрачней, слышу я, и у меня отпускает сердце.
(16) И не музыка это, а ключ течет из-под горы.
(17) Кто-то припал к воде губами, пьет, пьет и не может напиться -- так иссохло у него во рту и внутри.
(18) Видится почему-то тихий в ночи Енисей, на нем плот с огоньком.
(19) С плота кричит неведомый человек: "Какая деревня-а-а?" -- Зачем?
(20) Куда он плывет?
(21) И еще обоз на Енисее видится, длинный, скрипучий.
(22) Он тоже уходит куда-то.
(23) Сбоку обоза бегут собаки.
(24) Кони идут медленно, дремотно.
(25) И еще видится толпа на берегу Енисея, мокрое что-то, замытое тиной, деревенский люд по всему берегу, бабушка, на голове волосья рвущая.
(26) Музыка эта сказывает о печальном, о болезни вот о моей говорит, как я целое лето малярией болел, как мне было страшно, когда я перестал слышать и думал, что навсегда буду глухим, вроде Алешки, двоюродного моего брата, и как являлась ко мне в лихорадочном сне мама, прикладывала холодную руку с синими ногтями ко лбу.
(27) Я кричал и не слышал своего крика Музыка кончилась неожиданно, точно кто-то опустил властную руку на плечо скрипача: "Ну, хватит!" На полуслове смолкла скрипка, смолкла, не выкрикнув, а выдохнув боль.
(28) Но уже, помимо нее, по своей воле другая какая-то скрипка взвивалась выше, выше и замирающей болью, затиснутым в зубы стоном оборвалась в поднебесье...
(29) Долго сидел я в уголочке завозни, слизывая крупные слезы, катившиеся на губы.
(30) Не было сил подняться и уйти.
(31) Мне хотелось тут, в темном уголке, возле шершавых бревен, умереть всеми заброшенным и забытым.
(32) Скрипки не было слышно, свет в Васиной избушке не горелЯ исполнил его просьбу.
(33) Вася ждал, не шевелился.
(34) В печке щелкнуло раз, другой, прогоревшие бока ее обозначились красными корешками и травинками, качнулся отблеск огня, пал на Васю.
(35) Он вскинул к плечу скрипку и заиграл.
(36) Прошло немалое время, пока я узнал музыку.
(37) Та же самая была она, какую слышал я у завозни, и в то же время совсем другая.
(38) Мягче, добрее, тревога и боль только угадывались в ней, скрипка уже не стонала, не сочилась ее душа кровью, не бушевал огонь вокруг и не рушились камни.
(39) Трепетал и трепетал огонек в печке, но, может, там, за избушкой, на увале засветился папоротник.
(40) Говорят, если найдешь цветок папоротника -- невидимкой станешь, можешь забрать все богатства у богатых и отдать их бедным, выкрасть у Кощея Бессмертного Василису Прекрасную и вернуть ее Иванушке, можешь даже пробраться на кладбище и оживить свою родную мать Эту музыку написал человек, которого лишили самого дорогого. -- Вася думал вслух, не переставая играть. -- Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, -- он еще не сирота. -- Какое-то время Вася думал про себя.
(41) Я ждал. -- Все проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от ран проходит, но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине...
(42) Скрипка снова тронула те самые струны, что накалились при давешней игре и еще не остыли.
(43) Рука Васина снова содрогнулась от боли, но тут же смирилась, пальцы, собранные в кулак, разжались.
-- Эту музыку написал мой земляк Огинский в корчме -- так называется у нас заезжий дом, -- продолжал Вася. -- Написал на границе, прощаясь с родиной.
(44) Он посылал ей последний привет.
(45) Давно уже нет композитора на свете.
(46) Но боль его, тоска его, любовь к родной земле, которую никто не мог отнять, жива до сих порНе знаю, сколько я просидел на крутом яру по-над Енисеем.
(47) Он шумел у займища, на каменных бычках.
(48) Вода, сбитая с плавного хода бычками, вязалась в узлы, грузно перевалива- лась возле берегов и кругами, воронками откатывалась к стрежню.
(49) Неспокойная наша река.
(50) Какие-то силы вечно тревожат ее, в вечной борьбе она сама с собой и со скалами, сдавившими ее с обеих сторонА Енисей, не спящий даже ночью, крутолобый бык на той стороне, пилка еловых вершин над дальним перевалом, молчаливое село за моей спиной, кузнечик, из последних сил работающий наперекор осени в крапиве, вроде бы один он во всем мире, трава, как бы отлитая из металла, -- это и была моя родина, близкая и тревожная.