1)После окончания Литинститута я долго плавал в Атлантике матросом на рыболовном траулере – нужно было заработать деньги, чтоб сесть и написать книгу.
(2) Я все сделал так, как хотел, – купил комнату, новую резиновую лодку и одинарную палатку с голубым марлевым окном.
(3) Своё первое вольное лето я жил и писал близ озёр, – в наших местах их больше чем нужно.
(4) Осенью, чтобы помнить об озёрах, я нарочно оставил лодку дома, и за зиму резина пересохла и расклеилась.
(5) Я обнаружил это весной, когда повесть была закончена и жить стало нечем.
(6) На озере, если оно находилось где-нибудь у черта на куличках, ощущение мира обновлялось.
(7) Лодку я заклеивал во дворе, утром.
(8) Уже истомно пахли почки городских лип, и тёплый ветер подувал с разных направлений, кружа подушечный пух, обрывки газет, пыль и сор – прах нашего большого кооперативного дома.
(9) Я клеил и видел, как из подъезда вышла женщина с курицей и ножом в руках.
(10) Следом шёл её муж.
(11) Это были симпатичные люди – пожилые, молчаливые и опрятные: в своё время они вернулись с Севера, и в доме и во дворе не было их видно и слышно.
(12) Супруги оглядели двор, о чём-то пошептались, и я всё понял и переместился, чтобы оказаться спиной к ним.
(13) Удивительное это дело: тот, кто вернулся из суровых и далёких мест, не в состоянии потом зарезать курицу.
(14) «Сейчас они подойдут и попросят, – подумал я. – Но, может, постесняются?»
–
(15) Вы не могли бы вот её, а? – сипло спросила женщина, и я подумал, что курицу они покупали вдвоём и, пока плелись с базара, успели привыкнуть к ней и полюбить.
(16) Когда всё было кончено и золотистые курицыны глаза померкли, а кровь иссякла, впитавшись в пыль, женщина, не взглянув на меня, пошла прочь той напряжённой, непреклонной походкой, какой уходят люди от тёмных и злых мест.
(17) Я принялся за прерванную работу, но лодка не клеилась: хотелось скорей очутиться на каком-нибудь озере, и в то же время я думал над тайной крови, почему её нельзя отворять, особенно при солнце...
(18) Не знаю, как это связалось тогда с моим настроением, но я тихонько засвистел мелодию старинной песни про чайку, убитую безвестным охотником.
(19) Когда-то, давно, эту песню пела моя мать.
(20) Она выводила её почти на крике, исступлённо и тоскующе.
–
(21) Хорошая песня! – убеждённо и задумчиво проговорили у меня за плечом.
(22) Это сказал муж женщины, унёсшей зарезанную курицу.
(23) Я понимал, что ему
некуда деваться, пока курицу не распотрошат, и подвинулся, освобождая место на скамейке.
(24) Он присел и сказал снова:
–
(25) Хорошая была песня...
–
(26) Конечно, – сказал я, невольно раздражаясь на что-то. –
(27) Хотя русский человек редко пел от добра, но в этом случае он бывал истинным творцом.
(28) Вы не находите?
–
(29) Какое там добро! – с какой-то смиренной кротостью сказал муж, а я надеялся, что он не согласится.
–
(30) Я слышал эту песню раза два или три.
(31) В детстве, – сказал я неизвестно зачем.
–
(32) А я однажды, – не сразу сказал муж.
(33) Он глядел куда-то в поднебесье.
(34) Глаза у него были жидко-голубые, как вода, и по левой щеке от ноздри к заушью пролегал хорошо пробритый шрам.
(35) Под столом и у нас под ногами бродили разжиревшие голуби, потерявшие обличье вольных птиц.
(36) Я шугнул на них, а муж неодобрительно взглянул на меня и хмыкнул, – голубей ведь положено любить, раз мы боремся за мир во всем мире.
(37) Ему, как видно, хотелось потолковать про убитую чайку, потому что через минуту он сказал опять:
–
(38) Да, русская была та песня!
(39) Голуби снова слетелись к нашим ногам, и я опять шугнул на них, а муж, глядя в поднебесье, сказал:
–
(40) Я тогда стоял часовым, а на заре перед самым расстрелом он, значит, подозвал меня и попросил дозволения спеть.
–
(41) А кто он был? – спросил я.
–
(42) Белобандит наш, поручик, – тоном охотника, когда тот рассказывает о набежавшем на него зайце, сказал муж.
–
(43) Вы дозволили?
–
(44) Нет, сам я не имел прав...
(45) Тогда он, между прочим, дал мне портсигар и попросил покликать комиссара.
–
(46) Вы позвали? – спросил я.
–
(47) Другие это сделали.
(48) Сам я не мог.
(49) Он же в неприспособленном помещении содержался.
(50) В амбаре.
–
(51) Удрать мог? – предположил я. –
(52) Смело! – сказал муж.
–
(53) Что ж комиссар?
–
(54) Не разрешил сразу.
–
(55) А как поручик просил его?
–
(56) По-хорошему.
(57) Дозволь, дескать, перед смертью спеть мою любимую... –
(58) И чем кончилось? – спросил я.
–
(59) Спе-ел, – охотничьим тоном сказал муж. –
(60) Отрядные наши потребовали у комиссара, чтоб спел...
(61) Он, помню, пошёл навстречу и согласился, но чтоб в амбаре, значит, а поручик хотел на воле.
(62) Ну мы уговорили комиссара, пускай, мол, на месте, в степи...
(63) И там он спел.
(64) Ох и спел же!
(65) Встал, понимаете, к восходу, обратил глаза на солнце и – до конца!..
(66) Я свернул лодку, вогнал её в мешок и сказал, что эти поручики умели, чёрт их возьми, красиво умирать.
–
(67) А что им оставалось? – усмехнулся муж.
–
(68) Конечно, – сказал я. –
(69) Но странно, что вы до сих пор помните это...
(70) Песня мешает?
(71) Он вприщур посмотрел на меня и поднялся со скамьи.
–
(72) Песня, дорогой товарищ, никогда не мешала жизни.
(73) Вот если наоборот – дело другое!
(74) Поняли?
(75) Сказал и ушёл.
(По К.Д. Воробьёву*, текст адаптирован Е.П. Дудиной)
*Константин Дмитриевич Воробьёв (1919 – 1975) – русский советский писатель, участник Великой Отечественной войны, яркий представитель «лейтенантской прозы».