(1)После окончания Литинститута я долго плавал в Атлантике матросом на рыболовном траулере – нужно было заработать деньги, чтоб сесть и написать книгу. (2)Я все сделал так, как хотел, – купил комнату, новую резиновую лодку и одинарную палатку с голубым марлевым окном. (3)Своё первое вольное лето я жил и писал близ озёр, – в наших местах их больше чем нужно. (4)Осенью, чтобы помнить об озёрах, я нарочно оставил лодку дома, и за зиму резина пересохла и расклеилась. (5)Я обнаружил это весной, когда повесть была закончена и жить стало нечем. (6)На озере, если оно находилось где-нибудь у черта на куличках, ощущение мира обновлялось.
(7)Лодку я заклеивал во дворе, утром. (8)Уже истомно пахли почки городских лип, и тёплый ветер подувал с разных направлений, кружа подушечный пух, обрывки газет, пыль и сор – прах нашего большого кооперативного дома. (9)Я клеил и видел, как из подъезда вышла женщина с курицей и ножом в руках. (10)Следом шёл её муж. (11)Это были симпатичные люди – пожилые, молчаливые и опрятные: в своё время они вернулись с Севера, и в доме и во дворе не было их видно и слышно. (12)Супруги оглядели двор, о чём-то пошептались, и я всё понял и переместился, чтобы оказаться спиной к ним. (13)Удивительное это дело: тот, кто вернулся из суровых и далёких мест, не в состоянии потом зарезать курицу. (14)«Сейчас они подойдут и попросят, – подумал я. – Но, может, постесняются?»
– (15)Вы не могли бы вот её, а? – сипло спросила женщина, и я подумал, что курицу они покупали вдвоём и, пока плелись с базара, успели привыкнуть к ней и полюбить.
(16)Когда всё было кончено и золотистые курицыны глаза померкли, а кровь иссякла, впитавшись в пыль, женщина, не взглянув на меня, пошла прочь той напряжённой, непреклонной походкой, какой уходят люди от тёмных и злых мест. (17)Я принялся за прерванную работу, но лодка не клеилась: хотелось скорей очутиться на каком-нибудь озере, и в то же время я думал над тайной крови, почему её нельзя отворять, особенно при солнце... (18)Не знаю, как это связалось тогда с моим настроением, но я тихонько засвистел мелодию старинной песни про чайку, убитую безвестным охотником. (19)Когда-то, давно, эту песню пела моя мать. (20)Она выводила её почти на крике, исступлённо и тоскующе.
– (21)Хорошая песня! – убеждённо и задумчиво проговорили у меня за плечом. (22)Это сказал муж женщины, унёсшей зарезанную курицу. (23)Я понимал, что ему
некуда деваться, пока курицу не распотрошат, и подвинулся, освобождая место на скамейке. (24)Он присел и сказал снова:
– (25)Хорошая была песня...
– (26)Конечно, – сказал я, невольно раздражаясь на что-то. – (27)Хотя русский человек редко пел от добра, но в этом случае он бывал истинным творцом. (28)Вы не находите?
– (29)Какое там добро! – с какой-то смиренной кротостью сказал муж, а я надеялся, что он не согласится.
– (30)Я слышал эту песню раза два или три. (31)В детстве, – сказал я неизвестно зачем.
– (32)А я однажды, – не сразу сказал муж. (33)Он глядел куда-то в поднебесье. (34)Глаза у него были жидко-голубые, как вода, и по левой щеке от ноздри к заушью пролегал хорошо пробритый шрам. (35)Под столом и у нас под ногами бродили разжиревшие голуби, потерявшие обличье вольных птиц. (36)Я шугнул на них, а муж неодобрительно взглянул на меня и хмыкнул, – голубей ведь положено любить, раз мы боремся за мир во всем мире. (37)Ему, как видно, хотелось потолковать про убитую чайку, потому что через минуту он сказал опять:
– (38)Да, русская была та песня!
(39)Голуби снова слетелись к нашим ногам, и я опять шугнул на них, а муж, глядя в поднебесье, сказал:
– (40)Я тогда стоял часовым, а на заре перед самым расстрелом он, значит, подозвал меня и попросил дозволения спеть.
– (41)А кто он был? – спросил я.
– (42)Белобандит наш, поручик, – тоном охотника, когда тот рассказывает о набежавшем на него зайце, сказал муж.
– (43)Вы дозволили?
– (44)Нет, сам я не имел прав... (45)Тогда он, между прочим, дал мне портсигар и попросил покликать комиссара.
– (46)Вы позвали? – спросил я.
– (47)Другие это сделали. (48)Сам я не мог. (49)Он же в неприспособленном помещении содержался. (50)В амбаре.
– (51)Удрать мог? – предположил я. – (52)Смело! – сказал муж.
– (53)Что ж комиссар?
– (54)Не разрешил сразу.
– (55)А как поручик просил его?
– (56)По-хорошему. (57)Дозволь, дескать, перед смертью спеть мою любимую... – (58)И чем кончилось? – спросил я.
– (59)Спе-ел, – охотничьим тоном сказал муж. – (60)Отрядные наши потребовали у комиссара, чтоб спел... (61)Он, помню, пошёл навстречу и согласился, но чтоб в амбаре, значит, а поручик хотел на воле. (62)Ну мы уговорили комиссара, пускай, мол, на месте, в степи... (63)И там он спел. (64)Ох и спел же! (65)Встал, понимаете, к восходу, обратил глаза на солнце и – до конца!..
(66)Я свернул лодку, вогнал её в мешок и сказал, что эти поручики умели, чёрт их возьми, красиво умирать.
– (67)А что им оставалось? – усмехнулся муж.
– (68)Конечно, – сказал я. – (69)Но странно, что вы до сих пор помните это... (70)Песня мешает?
(71)Он вприщур посмотрел на меня и поднялся со скамьи.
– (72)Песня, дорогой товарищ, никогда не мешала жизни. (73)Вот если наоборот – дело другое! (74)Поняли?
(75)Сказал и ушёл.
(По К.Д. Воробьёву*, текст адаптирован Е.П. Дудиной)
*Константин Дмитриевич Воробьёв (1919 – 1975) – русский советский писатель, участник Великой Отечественной войны, яркий представитель «лейтенантской прозы».