(1)Я, вероятно, не сумею передать достаточно ярко и убедительно, как велико было моё изумление, когда я почувствовал, что почти каждая книга как бы открывает предо мною окно в новый, неведомый мир, рассказывая мне о людях, чувствах, мыслях и отношениях, которых я не знал, не видел. (2)Мне казалось даже, что жизнь, окружающая меня, всё то суровое, грязное и жестокое, что ежедневно развёртывалось предо мною, всё это - не настоящее, ненужное; настоящее и нужное только в книгах, где всё более разумно, красиво и человечно. (3)В книгах говорилось тоже о грубости, о глупости людей, об их страданиях, изображались злые и подлые, но рядом с ними были другие люди, каких я не видал, о которых даже не слышал, - люди честные, сильные духом, правдивые, всегда готовые хоть на смерть ради торжества правды, ради красивого подвига. (4)Первое время, опьянённый новизною и духовной значительностью мира, открытого для меня книгами, я стал считать их лучше, интереснее, ближе людей и - как будто - немного ослеп, глядя на действительную жизнь сквозь книги. (5)Но суровая умница-жизнь позаботилась вылечить меня от этой приятной слепоты. (6)По воскресеньям, когда хозяева уходили в гости или гулять, я вылезал из окна душной, пропахшей жиром кухни на крышу и там читал. (7)По двору плавали, как сомы, полупьяные или сонные землекопы, визжали горничные, прачки и кухарки от жестоких нежностей денщиков, я – посматривал с высоты на двор и величественно презирал эту грязненькую, пьяную, распутную жизнь. (8)Один из землекопов был десятник, или «нарядчик», как они звали его, угловатый, неладно сделанный из тонких костей и синих жил старичок Степан Лешин, человек с глазами голодного кота и седенькой, смешно рассеянной бородкой на коричневом лице, на жилистой шее и в ушах. (9)Оборванный, грязный, хуже всех землекопов, он был самый общительный среди них, но они заметно боялись его, и даже сам подрядчик говорил с ним, понижая свой крикливый, всегда раздражённый голос. (10)Я не раз слышал, как рабочие ругали Лешина за глаза:
- Скупой чёрт! (11)Иуда! (12)Холуй! (13)Старичок Лешин был очень подвижен, но не суетлив, он как-то тихонько, незаметно являлся то в одном углу двора, то в другом, везде, где собиралось двое-трое людей: подойдёт, улыбнётся кошачьими глазами и, шмыгнув широким носом, спрашивает:
- Ну, что, а? (14)Мне казалось, что он всегда чего-то ищет, ждёт какого-то слова. (15)Однажды, когда я сидел на крыше сарая, Лешин, покрякивая, влез ко мне по лестнице, сел рядом и, понюхав воздух, сказал:
- Сенцом пахнет... (16)Это ты хорошо место нашёл - и чисто, и от людей в стороне... (17)Чего читаешь? (18)Он смотрел на меня ласково, и я охотно рассказал ему о том, что читал.
(19)- Так, - сказал он, покачивая головой. (20)- Так-так! (21)Потом долго молчал, ковыряя чёрным пальцем руки разбитый ноготь на левой ноге, и вдруг, скосив глаза на меня, заговорил, негромко и певуче, точно рассказывая:
- Был во Владимире учёный барин Сабанеев, большой человек, а у него - сын Петруша. (22)Тоже всё книжки читал и других к тому приохочивал, так его - заарестовали.
(23)- За что? - спросил я.
(24)- За это самое! (25)Не читай, а коли читаешь - помалкивай! (26)Он усмехнулся, подмигнул мне и сказал:
- Гляжу я на тебя - сурьёзный ты, не озоруешь. (27)Ну, ничего, живи... (28)И, посидев на крыше ещё немножко, он спустился на двор. (29)После этого я заметил, что Лешин присматривается ко мне, следит за мной. (30)Он всё чаще подходил ко мне со своим вопросом:
- Ну, что, а? (31)Однажды я рассказал ему какую-то очень взволновавшую меня историю о победе доброго и разумного начала над злым, он выслушал меня очень внимательно и, качнув головою, сказал:
- Бывает.
(32)- Бывает? - радостно спросил я.
(33)- Да ведь - а как же? (34)Всё бывает! - утвердил старик. (35)- Вот я те поведаю... (36)И «поведал» мне тоже хорошую историю о живых, не книжных людях, а в заключение сказал, памятно:
- Конешно, ты эти дела вполне понять не можешь, однако - разумей главное: пустяков много, в пустяках запутался народ, ходу нет ему - к богу ходу нет, значит! (37)Великое стеснение от пустяков, понимаешь? (38)Эти слова толкнули меня в сердце оживляющим толчком.
(М. Горький)