(1) По грязному снегу только что освобожденной станицы наш солдат вел взятого в плен немецкого офицера.
(2) Офицер был ранен, рука на перевязи, под меховой каскеткой – молодое, обросшее, испуганно заискивающее лицо.
(3) Из проулочка навстречу им, шатаясь от возбуждения минуту назад пережитой атаки, выбежал коренастый солдат в распахнутом ватнике с прижатым к груди раскаленным стрельбой автоматом.
(4) Злые, черно-угольные глаза солдата неистово блеснули на пленного, зыркнули на конвоира; цигарка, зажатая в зубах, горячо разгоралась, он жадно затягивался, не выпуская дым, а глотая жадными вздохами.
(5) – Куда ведешь гада? – выплевывая докуренную до губ цигарку, крикнул он задохнувшимся голосом.
–
(6) Куда, я спрашиваю?
(7) – В штаб.
(8) Раненый он…
(9) Сдался вот.
(10) Веду…
(11) – Чего раненый?
(12) Где?
(13) Симулянт!
(14) Гад ползучий!
(15) Фашистская сволочь!
(16) Церемониться с ним?
(17) А ну!..
(18) Коренастый, оскалясь, подскочил к пленному и вдруг со всей силой рванул повязку на руке немца, отдирая ее с треском бинтов так, что лопнула перевязь.
(19) – Их не есть фашист!.. – закричал немец, с ужасом отшатываясь, видя кровь, проступившую сквозь полусодранный бинт на рукаве. – Камрад!
(20) Он сморщился, заплакал, сгибаясь от боли и нянча свою окровавленную кисть, как ребенок.
(21) – Их есть …. камрад! ..
(22) – Я тебе дам «камрад!! – прохрипел солдат и , не снимая ремень автомата с шеи, сбоку полосонул короткой очередью в перекошенное страхом и болью лицо немца, понявшего свою смерть лишь в последний момент.
(23) Он сказать ничего не успел – брызнули кровь и мозги на снег, истоптанный, исчерченный колесами, копытами, сапогами.
(24) – Ты что?
(25) Очумел?
(26) Зачем, а? – бормотал конвоир, бледный, трясясь, стуча зубами, растерянно и судорожно вытирая рукавами шинели забрызганный красными сгустками подбородок.
(27) – Нюня ты, баба! – крикнул низкорослый солдат.
(28) Таких, как ты, самих надо…
(29) Они вместе пошли по дороге.
(30) Конвоир, спотыкаясь, оглядывался.
(31) Его била крупная дрожь.
(32) Он не мог выговорить ни слова.
(33) Потом из ближайшей хаты вышел старик, глянул из-под ладони вслед удаляющимся солдатам, поглядел на убитого немецкого офицера, покачал головой, забормотал печально, тихо:
(34) – Эх, война, война.
(35) А ведь мать у него, должно быть, есть.
(36) Эвон молодой какой, прости
Господи…
(37) И, жалостливо вздыхая, стянул сапоги с убитого, затем, подумав, и шерстяные носки снял.
(38) Есть периоды в человеческой истории, когда добро и зло ходят в обнимку, шатаясь от жестокого хмеля.
(По Ю.Бондареву)