(1) Лет пятнадцать или более того назад я попал в Лондон на международную встречу физиков, взбудораженных тогда теорией кварков.
(2) В нескольких шагах от сверкающей рекламной Пиккадилли под аркой дома, выходящей на людную мостовую, я увидел группу юнцов длинноволосых, в цветных кофтах, увешанных бусами, с подведенными глазами, крашеными губами, с зазывным выражением панельных девиц.
(3) Прохожие не обращали на них внимания — привычно, — а я выдал себя брезгливым содроганием.
(4) — У вас такого нет, мистер Гребин?
(5) — осведомился мой попутчик, известный в Англии научный обозреватель.
(6) И я решительно, с чистой совестью ответил:
(7) — Нет.
(8) Сокрушенный вздох:
(9) — В таком случае верю — будущее за вами, ибо молодость многих развитых наций в проказе.
(10) Я был наказан за самомнение.
(11) К тому времени у меня уже подрос сын.
(12) Сева — единственный сын в благополучной семье.
(13) Но для подростка наступает такое время, когда каждая семья начинает казаться ему неблагополучной.
(14) Каждая, даже самая идеальная!
(15) В ее рамках становится тесно, внешний мир манит к себе, опека материи отца угнетает.
(16) Хочется свободы и самостоятельности.
(17) Становление человека неизбежно создает этот неисключительный кризис, у одних он проходит незаметно, у других перерастает в трагедию.
(18) Сева стал чаще пропадать из дома…
(19) Он отпустил волосы, наотрез отказался стричься, сразу утратил ухоженный домашний вид, эдакий одичавший послушничек.
(20) Он наткнулся на старую кофту матери с широкими рукавами, его только не устроили обычные пуговицы, где-то раздобыл медные бубенчики, сам их пришил.
(21) В женской кофте с бубенчиками, в потертых, с чужого зада (выменянных), с бахромой внизу джинсах, с неопрятными жиденькими косицами, падающими на плечи, — странная, однако, забота о собственной внешности: стараться не нравиться другим походить на огородное путало.
(22) Наш сын…
(23) Навряд ли он ждал, что мы станем умиляться, но наше недоумение, досаду, презрительность воспринимал болезненно, стал повышенно раздражительным.
(24) Теперь любая мелочь выводила его из себя: неодобрительный взгляд, горькая ухмылка на моем лице, просьба матери вынести мусорное ведро — все воспринималось как посягательство на его достоинство.
(25) И самые простенькие вопросы для него вырастали в мучительнейшие проблемы — праздновать или не праздновать дома день рождения, ехать ли вместе с классом на экскурсию в Коломенское, просить ли у матери денег на покупку новой пластинки?..
(26) На его физиономии все чаще и чаще возникало вселенски кислое выражение, пока не застыло в постоянную мину и окончательно не обезобразило его.
(27) Мы чувствовали — чем дальше, тем больше он уже сам себя не уважал.
(28) А я вспоминал случай в Лондоне и раскаивался в браваде — у нас нет того, не в пример другим безупречны…
(29) То, что свойственно временам и народам, в том или ином виде не может миновать и нас.
(30) Сакраментальный конфликт отцов и детей родился не вчера. «Я утратил всякие надежды относительно будущего нашей страны, если сегодняшняя молодежь завтра возьмет в свои руки бразды правления, ибо эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна».
(31) Эти слова произнес Гесиод еще в VII веке до нашей эры.
(32) Но отцам последующих поколений от столь древнего признания легче не становилось.
(33) Это бунт, Георгий.
(34) Против нас, против всего мира.
(35) Ты собираешься его подавить?
(36) Я ничего не ответил.
(37) — Нет, — горько проговорила она, — ты хочешь, чтобы это сделала я.
И я снова промолчал, так как она угадала.
(38) Добавить мне было нечего.
(39) — Так вот, Георгий, нам лучше отвернуться от его мальчишеского бунта, сделать вид — не заслуживает внимания.
(40) Не будем подбрасывать дров в огонь.
(41) Само погаснет.
(42) Лишний раз Катя доказала свою непостижимую для меня мудрость.
(43) Действительно, Сева скоро забросил кофту с бубенчиками, подстригся, смыл с лица кислое выражение, взялся тянуть школьную лямку, а она нынче тяжела.