(1) В последнее время Хурдин часто вспоминал о Вихляевской горе, о велосипеде; и, думая о поездке к матери, загадывал починить старый велосипедишко и съездить на Вихляевскую гору.
(2) Он не был на родине целых пять лет, а последние три года и вовсе за границей работал, и потому теперь всё казалось ему таким милым для души: степь и горячий тугой ветер, просторное небо с его чистой синью, и люди вокруг, их голоса и речи, от которых отвык, а теперь слушал с жадностью.
(3) Людно было на вокзале и говорливо.
(4) Хурдин бродил и бродил, бродил и людей разглядывал, останавливался, слушал.
(5) До самого дома не обмолвились с Иваном ни словом, и чем ближе подъезжали, тем острее понимал Хурдин, какими долгими были эти пять лет разлуки.
(6) Такими долгими…
(7) И в какое-то мгновение вдруг показалось: матери уже нет, она умерла, а ему просто не сказали.
(8) Да, вдруг почудилось такое…
(9) Мама была жива.
(10) На гул и сигнал машины, на голоса она отворила воротца, вышла.
(11) И кинулась к сыну.
—
(12) Привёл господь, привёл…
(13) Сохранил и привёл… живого… беспамятно бормотала она. -
(14) Господи…
(15) Какую я игу снесла.
(16) Уехал и матери сердцу вынул… - бормотала мать, пригибая к себе и ощупывая сыновьи голову и плечи, лицо оглаживая, волосы, лаская и словно проверяя, всё ли при нём.
(17) И поняв, поверив, что живой перед ней сынок и целый, она ослабела, и разом, одним разом хлынули так долго копленные слёзы.
(18) Мать уже не могла говорить, она лишь в исступленье колотилась лёгкой седой головой о сыновью грудь.
(19) Хурдин тоже плакал.
(20) Молча, глотая слёзы, он плакал и ждал, когда мать успокоится.
(21) Давно уехала машина, вещи стояли во дворе, а мать всё не могла поверить.
—
(22) Какой год во слезах ничего не вижу…
(23) Всё об тебе да об тебе.
(24) Войны боюся шибко.
(25) Телевизор кажеденно гляжу, а там всё недоброе гутарят: война да война.
(26) А у меня об вас сердце болит.
(27) Начнётся — и враз тебя…
(28) Мы спасёмся да и помрём так возле друг дружки, а моё дитё вдале, одна-одиноя…
(29) Сделалась бы гулюшкой и полетела…
(30) Хурдин слушал и всё более понимал, что пять лет - такой долгий срок, бесконечный.
(31) Пять лет - это почти десятая часть всей жизни, а если в силе и разуме взрослого бытия её брать, то вдвое больше.
(32) А для разлуки и вовсе не меренный срок, бесконечный.
(33) Ведь сколько помнил себя Хурдин, всегда он был перед матерью мальчонкой.
(34) А теперь сидел возле неё большой, широкоплечий, а мать малым воробушком жалась к нему.
(35) И, обнимая мать, чуял он птичьи её косточки и лёгкую плоть.
(36) Хурдин рассказывал о жене и детях, слушал материнскую повесть о хуторской родне.
(37) В округе лишь родных братьев да сестёр было четверо, тёток и дядьёв - столько же, а уж двоюродные самосевом росли.
(38) И все жили неплохо, грех жаловаться, и не единожды звали мать к себе средний сын Василий, дочь Раиса.
(39) Но мать жила одна.
(40) И как когда-то, при покойном отце и большой семье, держала корову, коз, птицу, кабана выкармливала.
(41) Мать хозяйством гордилась и потому очень довольна была, когда Хурдин поинтересовался хозяйством.
(42) Она поднялась с охотою и с гордостью показала новый большой катух под шиферной крышей, где помещалась корова, козы и поросёнку место нашлось.
(43) Разговоры текли бесконечные.
(44) И не могла мать от сына оторваться, хотя, позвякивая подойниками, бежали бабы на стойло коров доить и окликали, звали её…
(45) И Хурдину было хорошо.
(46) Сам он был не больно речист, а вот стоять, слушать посреди родного хутора, возле дома, после долгой разлуки…
По Личутину В.