(1)В последнее время Хурдин часто вспоминал о Вихляевской горе, о велосипеде; и, думая о поездке к матери, загадывал починить старый велосипедишко и съездить на Вихляевскую гору. (2)Он не был на родине целых пять лет, а последние три года и вовсе за границей работал, и потому теперь всё казалось ему таким милым для души: степь и горячий тугой ветер, просторное небо с его чистой синью, и люди вокруг, их голоса и речи, от которых отвык, а теперь слушал с жадностью. (3)Людно было на вокзале и говорливо. (4)Хурдин бродил и бродил, бродил и людей разглядывал, останавливался, слушал.
(5)До самого дома не обмолвились с Иваном ни словом, и чем ближе подъезжали, тем острее понимал Хурдин, какими долгими были эти пять лет разлуки. (6)Такими долгими… (7)И в какое-то мгновение вдруг показалось: матери уже нет, она умерла, а ему просто не сказали. (8)Да, вдруг почудилось такое…
(9)Мама была жива. (10)На гул и сигнал машины, на голоса она отворила воротца, вышла. (11)И кинулась к сыну.
(12)— Привёл господь, привёл… (13)Сохранил и привёл… живого… беспамятно бормотала она. (14)— Господи… (15)Какую я игу снесла. (16)Уехал и матери сердцу вынул… — бормотала мать, пригибая к себе и ощупывая сыновьи голову и плечи, лицо оглаживая, волосы, лаская и словно проверяя, всё ли при нём.
(17)И поняв, поверив, что живой перед ней сынок и целый, она ослабела, и разом, одним разом хлынули так долго копленные слёзы. (18)Мать уже не могла говорить, она лишь в исступленье колотилась лёгкой седой головой о сыновью грудь. (19)Хурдин тоже плакал. (20)Молча, глотая слёзы, он плакал и ждал, когда мать успокоится.
(21)Давно уехала машина, вещи стояли во дворе, а мать всё не могла поверить.
(22)— Какой год во слезах ничего не вижу… (23)Всё об тебе да об тебе. (24)Войны боюся шибко. (25)Телевизор кажеденно гляжу, а там всё недоброе гутарят: война да война. (26)А у меня об вас сердце болит. (27)Начнётся — и враз тебя… (28)Мы спасёмся да и помрём так возле друг дружки, а моё дитё вдале, одна-одиноя… (29)Сделалась бы гулюшкой и полетела…
(30)Хурдин слушал и всё более понимал, что пять лет — такой долгий срок, бесконечный. (31)Пять лет — это почти десятая часть всей жизни, а если в силе и разуме взрослого бытия её брать, то вдвое больше. (32)А для разлуки и вовсе не меренный срок, бесконечный.
(33)Ведь сколько помнил себя Хурдин, всегда он был перед матерью мальчонкой. (34)А теперь сидел возле неё большой, широкоплечий, а мать малым воробушком жалась к нему. (35)И, обнимая мать, чуял он птичьи её косточки и лёгкую плоть.
(36)Хурдин рассказывал о жене и детях, слушал материнскую повесть о хуторской родне. (37)В округе лишь родных братьев да сестёр было четверо, тёток и дядьёв — столько же, а уж двоюродные самосевом росли. (38)И все жили неплохо, грех жаловаться, и не единожды звали мать к себе средний сын Василий, дочь Раиса. (39)Но мать жила одна. (40)И как когда-то, при покойном отце и большой семье, держала корову, коз, птицу, кабана выкармливала. (41)Мать хозяйством гордилась и потому очень довольна была, когда Хурдин поинтересовался хозяйством. (42)Она поднялась с охотою и с гордостью показала новый большой катух под шиферной крышей, где помещалась корова, козы и поросёнку место нашлось.
(43)Разговоры текли бесконечные. (44)И не могла мать от сына оторваться, хотя, позвякивая подойниками, бежали бабы на стойло коров доить и окликали, звали её…
(45)И Хурдину было хорошо. (46)Сам он был не больно речист, а вот стоять, слушать посреди родного хутора, возле дома, после долгой разлуки…
(По В. Личутину)