(1) Довожу до вашего сведения, что Чехов, по собственному признанию, писал всё, кроме стихов и доносов.
(2) Сегодня ему пришлось бы нелегко, поскольку это самые востребованные жанры.
(3) Романов, в общем, не пишут — их переписывают, потому что всё уже было, новых явлений русская жизнь почти не порождает.
(4) Да и какой смысл писать роман, вещь долгую, когда всё скоро начнёт меняться и все наши сегодняшние потуги потеряют актуальность.
(5) Другое дело стихи: это быстро, в среднем два часа, с утра сочинил и весь день свободен от размышлений о смысле жизни.
(6) Завтрак как бы оправдан, а если стихотворение удалось — то и обед.
(7) Что касается доносов, то, судя по «Яндекс Дзену», это сегодня самое модное увлечение.
(8) Доносов полно и в газетах (почему-то особенно много в «Комсомольской правде»), и в аналитике — почти любая колонка содержит донос, замаскированный даже без особенной тщательности; социальные сети полны доносов не только на сервис, но и на соседей, и на своих бывших, и на своих хейтеров (то есть на всех, кто вас недостаточно высоко оценил).
(9) Донос — вещь внеидеологическая, их с равной готовностью пишут и на идейных врагов, и на собратьев по коалиции: скажем, в условно-патриотической сфере доносительство на своих («недостаточных патриотов») распространено даже больше, чем борьба с инородцами, на которых давно махнули рукой, потому что у них связи на самом верху и полное их истребление пока проблематично.
(10) Такое внутриклановое доносительство объясняется конкуренцией: доносчиков чаще всего вдохновляет не борьба с заведомыми чужаками, а оттеснение своих, но более ретивых.
(11) Преобладающий мотив при совершении дурного поступка — в частности, доноса, травли, шельмования — всегда один: «Позвольте для вас какую-нибудь подлость сделать!» (Островский, «Волки и овцы»).
(12) В наше время — к сожалению или к счастью — это уже не ведёт ни к выгоде, ни даже к безопасности: доносчиков в России не уважают.
(13) Но, во-первых, чем чёрт не шутит — в случае обострения экономического кризиса официально признанные враги народа всё-таки могут быть принесены в жертву, и тогда лишний пинок, нанесённый им, не повредит; во-вторых, всегда есть шанс, что раньше возьмут тех, кто не успел донести первыми, — а тех, кто успел, возьмут вторыми; это какое-никакое, а всё же преимущество.
(14) Стилистика доноса должна служить той же цели, то есть позиционировать автора как максимально отвратительного.
(15) Если донос публичен, нужно как можно чаще прибегать к лексике, уже отработанной для этого жанра: называть либералом любого, кто не требует публичных казней; инкриминировать любому оппоненту жирование в девяностых за счёт упомянутой распродажи ресурсов; как можно чаще употреблять применительно к оппоненту слова «доморощенный» и «новоиспечённый», а также — без всяких оснований — притяжательное местоимение «наш» (наши либералы, наши деятели культуры, наши учителя жизни).
(16) Этим создаётся мощный негативный контекст: они «наши» — и смеют при этом вести себя как не наши!
(17) Демонстрируя всё ту же растленность в сочетании с идиотизмом, автор должен как можно чаще употреблять конструкцию «В наше время, когда…».
(18) Здесь способ организации контекста может быть либо негативным («В наше время, когда русофобия во всём мире особенно бессовестно эксплуатирует наши трудности», «В наше время, когда враги России не брезгуют решительно ничем»), либо позитивным до дрожи («В наше время, когда Россия недвусмысленно доказала миру своё лидерство в области производства вакцин и гиперзвукового оружия»).
(19) Всё, что бы ни происходило во время бессовестной русофобии, вакцин и гиперзвукового оружия, просто по контрасту не может не вызывать омерзения — особенно в наше время, когда во всём мире наблюдается очевидный кризис власти и только Россия неколебимо пролагает свой путь в хаосе постмодернизма.
(20) Следует, однако, помнить, что изменилось само представление о грехе, и это не могло не сказаться на стилистике доноса.
(21) Промискуитет и пьянство являются грехом только при наличии отягчающих обстоятельств, как то: принадлежность к оппозиции (идейной, поскольку организационной не осталось); принадлежность к культурной элите («они берутся нас учить жизни, а сами вон что»); принадлежность к иностранному гражданству («и эти люди запрещают нам ковырять в носу»).
(22) Во всех остальных случаях, напротив, пьянство, промискуитет или физическое насилие является доказательством силы, права на такие поступки, сознания своей правоты и т.д.
(23) Особенно характерно для поэтики сегодняшнего доноса утверждение, что Россию можно упрекать в чём угодно, но у неё есть вся таблица Менделеева в недрах, церковь, победы дедов, ядерное оружие и автомат Калашникова, а потому она вольна пренебречь любыми чужими мнениями.
(24) Идеальным предлогом для доноса является неуважение именно к этим пяти основным скрепам: нефть и прочие ресурсы, церковь, деды и их победы, бомба (как сериал и как идея), автомат (как идея и оружие).
(25) Конечно, всё это очень глупо.
(26) Но именно агрессивная глупость, лежащая в основе сегодняшней российской идеологии, психологии, философии, промышленности и культуры, должна демонстрироваться в доносе.
(27) Она важней преданности, поскольку преданность можно имитировать.
(28) Она выше разума, поскольку на коротких дистанциях простое всегда выигрывает у сложного, а толстое у тонкого.
(29) Донос сегодня служит единственной цели — наглядному доказательству безнадёжности, ибо надежда есть в системе современных российских ценностей такое же преступление, как милосердие или просвещение.
(30) Человек, освоивший поэтику доноса, не только обеспечит себе карьеру, но и в меру сил ускорит крах существующей системы ценностей, о котором с той или иной степенью искренности мечтают как её оппоненты, так и бенефициары.
(31) Не могли же все окончательно расчеловечиться.