(1) В дачку Туркиных я влюбился сразу.
(2) Я в жизни не видел столько пернатой мелочи.
(3) Воробьи, синички, зяблики, малиновки, скворцы – этих птиц не пересчитать, носились стаями.
(4) Там жил и такой закоренелый индивидуалист, как дятел.
(5) Утром откроешь окошко, рано – ещё туман не осел на землю, а он уж за работой: трясёт сухую ольшанину за дровяным сараем, только розовая труха летит.
(6) А дрозды-рябинники, любители сырого густолесья?
(7) Разве они вьют гнёзда чуть ли не на песке – на пружинистой лозе пахучего жасмина?
(8) А у Туркиных вили.
(9) Поначалу я думал: причиной тому лес, который на задах подступает к самому забору, но Вовка, ласковый шестилетний мальчуган с крутым завитком льняных волос спереди, забраковал моё объяснение.
—
(10) Не, – замотал он головой. –
(11) У нас бабушка – колдунья.
(12) Она их приманивает.
—
(13) Ай-яй-яй, Владимир! – Олёна Даниловна как раз в это время спускалась с крылечка. –
(14) И не стыдно тебе понапраслину на бабушку возводить.
(15) Наслушался всяких глупостей от соседей, вот и повторяешь, а разве не знаешь, чем твоя бабушка божью тварь к себе завлекает?
(16) Олена Даниловна, высокая тучная старуха с чёрными весёлыми глазами, в чистейшем белом платке, повязанном по-деревенски, концами наперёд, повела меня по усадьбе.
(17) Черепки с подсолнечником, с гречей, с пшеном, с льняным семенем, баночки с водой, тарелочки – под каждым кустом.
—
(18) Вот ведь каким колдовством твоя бабушка птичек приманивает, – мягко выговаривала Олёна Даниловна своему внуку. –
(19) Тем, которым в магазинах торгуют...
(20) Потом, сидя на скамейке напротив дома, Олёна Даниловна стала рассказывать, как она ещё смолоду, живя послушницей в монастыре, полюбила птах и всякую живность.
—
(21) Строго было в монастыре, молодых нету, одни старухи монахини, а мне тринадцать лет.
(22) Работой меня не томили.
(23) Я при матери-казначейше состояла, ей засыпать помогала.
(24) Работящая старуха была, а сон туго давался – часами ворочается, бывало.
(25) И вот позовёт меня: «Олёнушка, почитай-ко, пощебечи на ухо».
(26) Ну, я и почитаю.
(27) Много всяких стишков знала.
(28) И Пушкина, и Некрасова, и Кольцова.
(29) Смотришь, у меня мать-казначейша и захрапела.
(30) А на меня кто сон нагонит?
(31) И вот только тем и спасалась, что выбегу в сад да с птичками поговорю.
—
(32) Бабушка у нас доктор Айболит, – восторженно сказал Вовка
—
(33) Да уж, бессловесная тварь на меня не пообидится, – не без гордости сказала Олёна Даниловна. –
(34) Грача – лапка была сломана – выходила, больше месяца костылик носил.
(35) Скворушек, тех за свою жизнь без счёта спасала, может, десятка два или три, журку – хромой был – тоже на ноги поставила...
—
(36) А зверюшек-то, бабушка, забыла? – напомнил Вовка.
—
(37) Ну, про тех что и говорить.
(38) Тех и вспоминать не вспомнить.
(39) У меня дома всегда свой зоопарк был.
(40) Да и здесь не одни с Владимиром живём...
(41) Тут Вовка, не дожидаясь, пока закончит бабушка, нетерпеливо потянул меня к колодцу в кустах смородины – там жила Василиса Прекрасная, большая пучеглазая лягушка с забинтованной задней лапкой.
—
(42) Это на неё ворона напала, когда она через дорогу переходила, – объяснил Вовка. –
(43) Мы как раз с бабушкой из магазина шли...
(44) Потом Вовка показал мне черепаху по имени Марья-торопыга, которая грелась на тёплом песочке под окошком, потом минут десять мы ползали по колючему малиннику у дровяного сарая в надежде, что наткнёмся на Ежа Ежовича, и, наконец, вечером, за ужином, Вовка познакомил меня с Борькой-бурундуком, который выскочил к нам на веранду на стук грецких орехов.
(45) Я прожил на даче у Туркиных четыре дня и за это время каких только рассказов и историй не наслушался от Олёны Даниловны и её внучка Вовки!
(По Ф. А. Абрамову*)
* Абрамов Фёдор Александрович (1920-1983) – русский советский писатель, публицист.