(1) В оранжерее графов N происходила распродажа цветов.
(2) Покупателей было мало: я, мой сосед-помещик и молодой купец, торгующий лесом.
(3) Пока работники выносили наши волшебные покупки и укладывали их на телеги, мы сидели у входа в оранжерею и беседовали о том о сём.
(4) В тёплое апрельское утро сидеть в саду, слушать птиц и видеть, как вынесенные на свободу цветы нежатся на солнце, было чрезвычайно приятно.
(5) Укладыванием растений распоряжался сам Михаил Карлович, садовник, почтенный старик с бритым лицом, в меховой жилетке, без сюртука.
(6) Он всё время молчал, но прислушивался к нашему разговору и ждал, не скажем ли мы чего-нибудь новенького.
(7) Это был умный, очень добрый и всеми уважаемый человек.
(8) - Этот вот молодчик, рекомендую, ужасный негодяй, - сказал мой сосед, указывая на работника со смуглым цыганским лицом, который проехал мимо на бочке с водой.
(9) - На прошлой неделе его судили в городе за грабёж и оправдали.
(10) Признали его душевнобольным, а между тем взгляните на рожу, он здоровёхонек.
(11) В последнее время в России уж очень часто оправдывают негодяев, объясняя всё болезненным состоянием, между тем эти оправдательные приговоры, это очевидное послабление и потворство, к добру не ведут.
(12) Они деморализуют массу, чувство справедливости притупилось у всех, так как привыкли уже видеть порок безнаказанным, и, знаете ли, про наше время смело можно сказать словами Шекспира: «В наш злой, развратный век и добродетель должна просить прощенья у порока».
(13) - Это верно, верно, - согласился купец.
(14) - Оттого, что оправдывают в судах, убийств и поджогов стало гораздо больше.
(15) Спросите-ка у мужиков.
(16) Садовник Михаил Карлович обернулся к нам и сказал.
(17) - Что касается меня, господа, то я всегда с восторгом встречаю оправдательные приговоры.
(18) Я не боюсь за нравственность и за справедливость, когда говорят «невиновен», а, напротив, чувствую удовольствие.
(19) Даже когда моя совесть говорит мне, что, оправдав преступника, присяжные сделали ошибку, то и тогда я торжествую.
(20) Судите сами, господа: если судьи и присяжные верят более человеку, чем уликам, вещественным доказательствам и речам, то разве эта вера в человека сама по себе не выше всяких житейских соображений?