Когда человеку больно и страшно, что может воскресить лучшее в его душе?
Известный советский и российский писатель В. П. Астафьев затрагивает в представленном рассказе проблему влияния музыки на человека. Автор описывает разрушенный войной польский город, пахнущий «гарью, трупами, пылью». Он был таким же, как сотни других. Астафьев показывает читателю жестокие будни войны: «горящие развалины», бесконечные налёты, «бушующий огненный котёл, где корчилось в последних судорогах человеческое прибежище». Что же можно чувствовать среди огня и грохота металла? 
Со слова «неожиданно» автор словно начинает новую страницу рассказа: в ночи раздались звуки органа, напоминающие о мире гармонии и тепла. 
Приведённые примеры противопоставлены друг другу: ужас войны опустошает изнутри, вселяет чувство безысходности и бессилия, а музыка может воскресить лучшие движения души, вселить веру в добро, призвать к действию. Автор, передавая могущество искусства, способного победить даже звуки войны в погибающем городе, пишет, что «музыка гремела», «глушила», «властвовала».
В. П. Астафьев, показывая переживания и чувства рассказчика, ярко и точно выражает свою позицию: музыка даже в самые сложные моменты жизни напоминает человеку о важном, о вечном, призывает действовать и творить добро, помогает забыть боль и страдания, врачует душу.
Невозможно не согласиться с автором. Когда рушится мир и всё кажется потерянным безвозвратно, нужно найти что-то сильное и важное, которое поможет напомнить о смысле человеческого существования, о родине, о близких, о любви к ним. Вспоминается великая песня «Священная война» на стихи Лебедева — Кумача, созданная в первые дни войны. Музыка композитора Александрова наполнила стихи грозным призывом встать на защиту Родины, мужественно сражаться, веря в победу.
Несчастья, войны, одиночество и потери — многое приходится иногда пережить человеку. Музыка, как и многие другие виды искусства, помогает ему жить и верить в будущее, действовать и создавать прекрасное.
(10)На горящие развалины то и дело обрушивался артиллерийский или миномётный налёт, нудили в высоте самолёты, неровно вычерчивали линию фронта немецкие ракеты за городом, искрами осыпаясь из темноты в бушующий огненный котёл, где корчилось в последних судорогах человеческое прибежище.
(11) Мне чудилось: я один в этом догорающем городе и ничего живого не осталось на земле. (12)Это ощущение постоянно бывает в ночи, но особенно гнетуще оно при виде разора и смерти. (13)Но я-то узнал, что совсем неподалёку — только перескочить через зелёную изгородь, обжаленную огнём, — в пустой избе спят наши расчёты, и это немного меня успокаивало.
(14)Днём мы заняли город, а к вечеру откуда-то, словно из-под земли, начали появляться люди с узлами, с чемоданами, с тележками, чаще с ребятишками на руках. (15)Они плакали у развалин, вытаскивали что-то из пожарищ. (16)Ночь укрыла бездомных людей с их горем и страданиями. (17)И только пожары укрыть не смогла.
(18 (Неожиданно в доме, стоявшем через улицу от меня, разлились звуки органа. (19)От дома этого при бомбёжке отвалился угол, обнажив стены с нарисованными на них сухощёкими святыми и мадоннами, глядящими сквозь копоть голубыми скорбными глазами. (20)Неловко мне было за себя, за людей, под укоряющими взглядами святых, и ночью нет-нет да выхватывало отблесками пожаров лики с повреждёнными головами на длинных шеях.
(21)Я сидел на лафете пушки с зажатым в коленях карабином и покачивал головой, слушая одинокий среди войны орган. (22)Когда-то, после того как я послушал скрипку, мне хотелось умереть от непонятной печали и восторга. (23)Глупый был. (24)Малый был. (25)Я так много увидел потом смертей, что не было для меня более ненавистного, проклятого слова, чем «смерть». (26)И потому, должно быть, музыка, которую я слушал в детстве, переломилась во мне, и то, что пугало в детстве, было вовсе и не страшно, жизнь припасла для нас такие ужасы, такие страхи...
(27)Да-а, музыка та же, и я вроде бы тот же, и горло моё сдавило, стиснуло, но нет слёз, нет детского восторга и жалости чистой, детской жалости. (28)Музыка разворачивала душу, как огонь войны разворачивал дома, обнажая то святых на стене, то кровать, то качалку, то рояль, то тряпки бедняка, убогое жилище нищего, скрытые от глаз людских — бедность и святость, — всё-всё обнажилось, со всего сорваны одежды, всё подвергнуто унижению, всё вывернуто грязной изнанкой, и оттого-то, видимо, старая музыка повернулась иной ко мне стороною, звучала древним боевым кличем, звала куда-то, заставляла что-то делать, чтобы потухли эти пожары, чтобы люди не жались к горящим развалинам, чтобы зашли они в свой дом, под крышу, к близким и любимым, чтобы небо, вечное наше небо, не подбрасывало взрывами и не сжигало адовым огнём.
(29)Музыка гремела над городом, глушила разрывы снарядов, гул самолётов, треск и шорох горящих деревьев. (ЗО)Музыка властвовала над оцепенелыми развалинами, та самая музыка, какую, словно вздох родной земли, хранил в сердце человек, который никогда не видел своей родины, но всю жизнь тосковал о ней.