От мысли за своих близких, за свою Родину у многих разрывалось сердце, так Синцов — главный герой текста К. М. Симонова — испытывает страх, когда задается вопросом «Что же будет дальше с тем, ради чего я жил, что любил?». Внезапность войны, непонимание того как помочь своей родной земле, своему народу вызывало в душах русского народа нестерпимую боль, которую им удалось преодолеть: «Но первые дни эта тяжесть многим из них показалась нестерпимой, хотя они же сами потом вытерпели её». Действительно, трудно представить, как можно сохранить эту жизненную стойкость и выдержку в такие тяжелые моменты.
Оба этих примера дополняют друг друга и позволяют автору подчеркнуть, что советские люди смогли преодолеть этот изнурительный страх перед врагом и непониманием того, что их ожидает дальше.
Позиция Константина Симонова ясна: автор убеждён, что главный источник сил, которой служил для русского народа в те страшные годы — это стремление защитить свою родную землею, своих любимых и близких людей.
Нельзя не согласиться с мнением автора, ведь долг перед своей Отчизной и боязнь за своих родных- это, действительно, что-то святое, ради чего человек не должен сдаваться. Я сразу вспомнила роман Бориса Васильева «В списках не значился», герои этого романа жили своей привычной жизнью, мечтали, добивались целей, и никто не мог себе представить, что в один миг их жизнь так кардинально измениться. Главный герой — Василий Плужников — впервые видит убитых людей, и это приводит его в ужас, но через какое-то время смерть становится обычным делом. Герои боятся за себя и за своих родных, но они понимают, что каждый сантиметр их родной земли сопротивляется немецким захватчикам, и им нельзя просто так сдаться. Именно это помогает им преодолеть страх и даёт силы действовать дальше.
Подводя итог, я могу смело утверждать, что силы для преодоления страха во время войны нам даёт наша родная земля, которая является источником нашей стойкости и душевной силы.
(2) Неизменно каждый вечер меня встречал в переулке этот домашний маячок в деревянном домике, загороженный занавеской огонёк настольной лампы, — и я представлял натопленную комнату, стеллажи, заставленные книгами по всем стенам, потёртый коврик на полу перед диваном, письменный стол, стеклянный абажур лампы, распространяющий оранжевый круг в полумраке, и кого-то, мило сутуловатого, в старческих добрых морщинах, кто одиноко жил там, окружённый благословенным раем книг, листал их ласкающими пальцами, ходил по комнате шаркающей походкой, думал, работал до глубокой ночи за письменным столом, ничего не требуя от мира, от суетных его удовольствий. (3)Но кто же он был — учёный, писатель? (4)Кто?
(5)Раз прошлой весной (в набухшей сыростью мартовской ночи всюду капало, тоненько звенели расколотые сосульки, фиолетовыми стёклышками отливали под месяцем незамёрзшие лужицы на мостовой) я глядел на знакомое окно, на ту же зеленовато-тёплую, освещённую изнутри занавеску, испытывая необоримое чувство. (6)Мне хотелось подойти, постучать в стекло, увидеть колыхание отодвинутой занавески и его знакомое в моём воображении лицо, иссечённое сеточкой морщин вокруг прищуренных глаз, увидеть стол, заваленный листами бумаги, внутренность комнатки, заполненной книгами, коврик на полу... (7)Мне хотелось сказать, что я, наверное, ошибся номером дома, никак не найду нужную мне квартиру — примитивно солгать, чтобы хоть мельком заглянуть в пленительный этот воздух чистоплотного его жилья и работы в окружении книг — казалось, единственных его друзей.
(8)Но я не решился, не постучал. (9)И позднее не мог простить себе этого.
(10)Нет, спустя два месяца ничего не изменилось, всё было по-прежнему, а в тихоньком переулке была весна, майский вечер медленно темнел в глубине замоскворецких двориков; среди свежей молодой зелени зажигались фонари над заборами, майский жук с гудением потянул из дворика, ударился о стекло фонарного колпака, упал на тротуар, замер, потом задвигал ошеломлённо лапками, пытаясь перевернуться. (11)Тогда я помог ему, сказав зачем-то: «Что ж ты?..* (12)Он пополз по тротуару к стене дома, к водосточной трубе (она была в трёх шагах от окна), а я почувствовал какое-то внезапное неудобство, глянувшее на меня из майских сумерек.
(13)Окно в домике не горело. (14)Оно было как провал...
(15) Что случилось?
(16) Я дошёл до конца переулка, постоял на углу, вернулся, надеясь увидеть знакомый свет в окне. (17)Но окно сумрачно отблёскивало стёклами, занавеска висела неподвижно, не теплилось на ней преоранжевое зарево, как бывало по вечерам, и в один миг всё стало неприютным, и показалось, что там, в невидимой этой комнатке, произошло несчастье.
(18)С беспокойством я опять дошёл до угла и, уже подсознательно торопясь, вернулся в переулок. (19)Я внушал себе, что сейчас вспыхнет зелёный свет на занавеске и всё в переулке станет обыденным, умиротворённым...
(20) Свет в окне не зажёгся.
(21) А на следующий день я почти бегом завернул по дороге домой в соседний переулок, и здесь неожиданное открытие поразило меня. (22)Окно было распахнуто, занавеска отдёрнута, выказывая нутро комнаты, книжные полки, какую-то карту на стене, — всё это впервые увидел я, не раз представляя моего неизвестного друга за вечерней работой.
(23) Пожилая женщина с мужским лицом и мужской причёской стояла у письменного стола и смотрела в пространство отсутствующими глазами.
(24) Тотчас она заметила меня, рывком задёрнула занавеску — и шершавый холодок вполз в мою душу. (25)И дом, и переулок, и окно представились мне ложными, незнакомыми.
(26)И я понял, что случилось несчастье, что мой воображаемый друг, тот седенький старичок с шаркающей походкой, к которому так тянуло меня душевно, был нужен мне как близкий друг.