В этом тексте Виктор Петрович Астафьев, известный русский и советский писатель, поднимает проблему искренней, безвозмездной помощи любимому человеку. Действительно, среди других вопросов, затрагиваемых автором, этот, по моему мнению, вызывает наибольший интерес читателя.
Заметим, что повествование ведется от лица рассказчика — репортера местной газеты, который хочет написать «очерк о безруком герое, лучшем охотнике в тайге». Мы узнаем, что Степан Творогов — человек, который пережил несчастье, потерю обеих рук во время работ в шахте, и смог вернуться к нормальной жизни. Сначала кажется, что герой не сломался перед ударами судьбы из-за сильного, упрямого характера, целеустремленности и способности адаптироваться к обстоятельствам.
Однако в течении повествования мы узнаем, что главное, что помогало Степану не сдаваться и терпеть все терзания судьбы, — это любовь его девушки Надежды. Во-первых, автор показывает, что она была готова сделать всё возможное, чтобы помочь любимому человеку. Рассказ о том, как она каждый вечер после долгой, непрерывной работы приходила к Степану в больницу, чтобы поддержать его, действительно способен вызвать у читателя восхищение и уверенность в настоящей любви между ними. Такая поддержка и забота в тяжелое время заставляет человека держаться за жизнь.
Во-вторых, я думаю, что само имя девушки было выбрано автором не случайно. Оно подчёркивает, что именно любовь и забота Надежды смогли подарить пострадавшему от взрыва в шахте уверенность в хорошем исходе, несмотря ни на что. Тот факт, что даже после выписки из больницы девушка не бросила Степана, а наоборот, была готова трудиться за них обоих, побудил его не отставать от неё, придумывать разные приспособления, в некоторой степени заменяющие главному герою руки. Это оказало действительно огромное влияние на то, каким ловким и непобедимым предстал перед рассказчиком охотник.
Мне кажется, мнение автора довольно ясно выражено в рассказе. Он уверен: помощь близкого и любимого человека может сотворить чудо, «поднять на ноги» любого человека.
Я полностью согласен с Виктором Петровичем Астафьевым. Так, например, в романе “Преступление и наказание” Федора Михайловича Достоевского Родион Раскольников, убивший старуху-процентщицу, полюбил Соню Мармеладову. Главный герой, не выдержав терзаний совести, сознается в содеянном возлюбленной, а потом и следователю. Его отправляют на каторгу в Сибирь. Раскольников, разочаровавшись в своей теории, «уходит в себя», теряет желание жить. Только Соня, последовавшая за ним, своей любовью и заботой смогла вернуть его в реальность, поддержала в тяжелые времена, помогла ему приобрести другие убеждения и найти новые цели.
Подводя итог, хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что любимый человек имеет огромное значение в нашей судьбе. Поддержка таких людей во многих временых отрезках нашей жизни крайне важна, необходима и незаменима. Именно на ней строится наше желание и стремление бороться, достигать, казалось бы фантастических, целей.
Иногда он всё же падал, но падал обязательно на локти или на бок, на это чуть выдвинутое вперёд плечо. Падал легко, без шума и грохота, и быстро поднимался.
Я с трудом поспевал за ним, хватаясь за кусты, за осоку и за всё, что попадалось на пути. Об осоку я порезал руки и про себя ругался, думал, что Степан нарочно выбрал этот проклятый косогор, чтобы доказать мне, как он прытко ходит по тайге.
Один раз он обернулся, спросил участливо:
- Уморились? Тогда давайте посидим.
Я уже заметил, что, когда он сидит, обязательно прячет култышки с подшитыми рукавами.
Степан вроде бы дремал, а может, давал мне возможность отдохнуть на природе. Рядом лежало его ружьё, на груди, возле самого подбородка, висел патронаш. Патроны он доставал зубами и зубами же вкладывал их в стволы ружья. Курок спускал железным крючком, привязанным ремнями к правой култышке. Он целый год придумывал это приспособление и однажды увидел на двери собственной избы обыкновенный дверной крючок из проволоки. Сено Степан косил, засовывая култышку в железную трубку, приделанную вместо ручки к косе, другую приспособил быстрее - всего за полгода. Длинное топорище, с упором в плечо и с петлей возле обуха. В петлю он вставлял култышку и рубил, тесал, плотничал. Сам избу срубил, сам пушнину добывает, сам лыжи сынишке смастерил, сам флюгер-самолёт на крышу дома сладил, чтобы как у соседского парнишки всё было.
Руки Степану оторвало на шахте взрывчаткой. Было ему тогда девятнадцать лет. Обо всём этом я уже расспросил Степана, и всё-таки оставалось еще что-то, оставалось такое, без чего я не мог писать в газету, хотя имел строгий наказ привезти очерк о безруком герое, лучшем охотнике в тайге.
- Что обо мне писать-то? Что я калека и не пошёл кусошничать, а сам себе на хлеб зарабатываю? Так это мамкина натура - мы никогда чужеспинниками не были, всегда своим трудом кормились.
- Четвертый день ты у нас живёшь и всё потихоньку выведываешь - что к чему. И всё возле меня да возле меня. А что я? Надо было, дорогой человек, к Надежде, жене моей, присмотреться. Руки её - вот что, брат, главное. И всего их две у неё, как и у всякого прочего человека. Зато уж руки! Да что там толковать!
И он стал рассказывать о том, как в конце солнечного августа, на закате лета, шли они с Надеждой вдоль линии высоковольтной. Там, на лугах, Степан первый раз поцеловал Надежду, а назавтра ему оторвало кисти обеих рук.
Беда заслонила от Степана всё: и шахту, и свет, и Надежду.
Пылая жаром в больничной палате, думал: »Вот так всю жизнь?..»
Ночью Степан встал, подкрался к окну - умереть решил, но палата была на первом этаже. Он застонал, прижался лицом к марле, натянутой от мух, и вдруг услышал:
- Стёпа, ты не мучайся. Я здесь, около тебя. Дома всё в порядке. Мать не пускаю к тебе. Сердце у неё…
Он ткнулся в марлю, порвал её, в темноте нащупал раскалёнными от боли култышками Надю и заплакал. Она, еле видная в потёмках, зубами рвала марлю , не отпуская его, рвала, чтобы коснуться губами лица его, чтобы он чувствовал - живой человек, вот он, рядом.
- Худого в уме не держи, - настойчиво шептала она ему в ухо. - Ладно всё будет.
И он от этого плакал ещё сильнее и даже пожаловался:
- Руки то жжёт, жжёт…
И Надя стала дуть на забинтованные култышки, как дуют детишкам, и гладить их.
И то ли от Надиных слов, то ли от выплаканных слёз пришло облечение, и он уснул на подоконнике, прижавшись щекой к крашенной оконной доске.
Надя каждую ночь приходила под его окно - днём она не могла отлучаться с работы.
Он отговаривал её:
- Ты хоть не так часто. Всё же восемнадцать вёрст туда да обратно…
- Да ничего, ничего, Стёпа.
После выписки думал, поговорить бы с Надеждою. Как теперь быть? Что делать? Эх, лучше бы уж одному всё переживать. Зачем она на себя взвалила эту беду? Зачем?
- Так как же мы будем, Надежда?
Она вздрогнула, но сказала спокойно:
- Как все, так и мы.
- Рук у меня нету, Надя.
- Ну и что?! - быстро вскинулась она. - А это чего? Грабли, что ли? - и показала на свои натруженные, с коротко остриженными ногтями руки.
- Вот так, брат, - задумчиво протянул Степан, после того как рассказал всё и мы прошли километров пять молча. - Так вот две руки четырьмя сделались. Сын растёт. Тошка. Во второй класс нынче пойдёт. Всё, брат, в русле, ничего не выплеснулось. Всё на Надежде держится. Без неё я так и остался бы разваренной картошкой. И завалился бы, глядишь, под стол. Смекай!..
Мы поднимались на косогор. На склоне его стоял срубленный дом, на крыше носом в небо целился деревянный самолётик с жестяным пропеллером. Ветра не было, и пропеллер не шевелился, не звенел, но мне казалось: самолётик вот-вот поднимется выше гор и полетит далеко-далеко.