Русская литература — это вид творчества, из которого человек черпает многие понятия об окружающем мире. Каждое произведение, созданное классиком, не только формирует лучшие человеческие качества, но и расширяет кругозор читателя. Например, Ю. Я. Яковлев в одном из своих произведений затрагивает проблему важности искусства. Он ставит вопрос: «Какую роль оно играет в нашей сложных обстоятельствах?» Мне кажется, что каждый из нас тоже задавался им хотя бы раз в жизни.
В представленном тексте рассказывается о случае из жизни бывшего балетмейстера Корбута в годы Великой Отечественной войны. Однажды его вызвали на КП, не объясняя причины, из-за чего при виде командира главный герой «оробел и вытянулся перед ним в струнку». Как оказалось, руководство решило создать танцевальную группу. Так как политотделу было известно о довоенной деятельности рассказчика, он обратился к нему за помощью. Этот пример показывает, как комсостав хотел поддержать боевой дух воинов, из-за чего он обратился к чему-то прекрасному, то есть, к искусству. Это доказывает, что искусству играет огромную роль в жизни людей.
Но на этом диалог между двумя персонажами не закончился. Корбут посчитал, что сейчас не до танцев, что лучше стоило бы продолжить бороться с врагом не отвлекаясь, о чём он и сказал командиру. Собеседник же довёл до него мысль, что солдаты устали, им нужно отдохнуть и танцы в данный момент просто необходимы. «В блокадном Ленинграде люди ходят на концерты в филармонию. Для забавы? Для развлечения? Для того, чтобы жить!». Этот пример показывает, что даже во время войны люди не теряют свой интерес к искусству.
Яковлев убеждён, что искусство помогает людям выживать. Оно нужно там «как хлеб, как воздух».
Невозможно не согласиться с точкой зрения автора. Искусство действительно не раз помогало человечеству превозмочь трудные жизненные ситуации. С его помощью множество людей находило и продолжает находить в себе силы жить дальше, продолжать бороться.
В подтверждение этой точки зрения можно привести историю композитора Дмитрия Шостаковича. В первые месяцы Великой Отечественной войны он работал над своей седьмой симфонией, которую позже назвал «Ленинградская». Несмотря на эвакуацию всех людей из города, Дмитрий продолжал работу, и 5 марта 1942 года произведение было сыграно на сцене Куйбышевского театра оперы, а уже 9 августа оно прозвучало в блокадном Ленинграде. Это вдохновило местных жителей и солдат, а также произвело политический резонанс по всему миру из-за поднятом в симфонии конфликте между Родиной и захватчиками. Стоит также отметить, что на этом Шостакович не остановился и создал ещё одно подобное музыкальное сочинение через год, которое было вдохновлено движением борьбы за мир.
В заключение стоит отметить, что человечество за свою историю видело много бедствий. Но благодаря музыке, фильмам и другим видам искусства оно каждый раз находило силы преодолеть трудности, получало веру в победу и в скорое возвращение мирных времён.
В тот день, с которого началась эта необычная военная история, все было так же, как и в другие дни. Мы отстрелялись. Опустили стволы орудий угол места «ноль». Даже успели накрыть свои пушечки маскировочными сетями. И тут дежурный связист крикнул: — Корбута на КП! Я побежал вниз, на ходу поправляя ремень. В командирской землянке горела слабая лампочка от аккумулятора, и со света я не видел командира, только предполагал, где он находится, и в темноту выпалил: — Товарищ старший лейтенант… Но командир перебил меня: — Здесь старший начальник — полковой комиссар. Я растерялся: на нашу батарею редко заглядывали гости, да еще в таком большом звании. Но я поборол замешательство, приложил руку к виску и снова в темноту произнес: — Товарищ полковой комиссар… — Подойдите поближе, — из дальнего угла послышался низкий, немного сдавленный голос. — Здравствуйте. — Здравствуйте. Я уже привыкал к полумраку. И постепенно увидел полкового комиссара, сидевшего на топчане: невысокого роста, краснолицый, бритоголовый, с маленькими внимательными глазами, которые испытующе смотрели на меня, словно хотели узнать обо мне нечто такое, о чем я и сам не догадывался. — Садитесь! Я опустился рядом с ним на краешек топчана, словно получил не приглашение, а приказ сесть. — Чем вы занимались до войны? — спросил полковой комиссар. Вопрос был для меня таким неожиданным, что я замешкался, словно не мог сразу вспомнить, сомневался. — Работал балетмейстером, — наконец ответил я. Слово «балетмейстер» прозвучало для меня как позывной далекого, бесконечно дорогого времени. Я сразу вспомнил Аничков мост с четырьмя неукротимыми конями, Дворец пионеров, сцену и "Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса…". Вот "тачанка"-танец вырывается из-за кулис на необозримый простор сцены. И всем сидящим в зале начинает казаться, что они тоже мчатся следом за тачанкой. Давай, давай! Пулеметная тачанка — все четыре колеса! Нет никаких колес — есть ребячьи ноги, тоненькие, проворные, гулкие. Они и колеса, они и подковы. Четыре коня вразлет. Гей, гей! Я еще не военный, а уже командую. Я стою за кулисами, рука вытянута, сжата в кулак. Раз-два! Быстрее! Легче! Легче! Раз-два! Я вижу только руки, ноги, плечи, глаза. Из них я создал тачанку, в которую все поверили. Исчезли канделябры, пропала лепнина дворцового потолка. Кресла превратились в седла. И вот уже синеет окоем. Над головами плывут облака, небольшие, серые, похожие на разрывы снарядов. Ветер гонит поземку пыли, оркестр звучит как бы издалека, отстал от тачанки. А она, моя танцевальная тачанка, оторвалась от земли и летит навстречу облакам, похожим на разрывы… В это время снаружи грохнуло, и мои воспоминания оборвались. С бревенчатого потолка посыпалась земля, а лампочка, подвешенная над столом с полевым телефоном, закачалась. — Близко шарахнуло, — произнес комбат. Однако это не отвлекло полкового комиссара от его мыслей. — Вы нам нужны, — сказал мне полковой комиссар. — Мы решили создать при политотделе танцевальную группу. — Разве сейчас до танцев? — тихо спросил я. Маленькие глаза полкового комиссара впились в меня: — Люди устали. Им нужна разрядка. Танцы нужны как хлеб, как воздух. Да что я вам говорю, — полковой комиссар ударил себя ладонью по колену, вы же сами это знаете, сидя на вашей дамбе… В блокадном Ленинграде люди ходят на концерты в филармонию. Для забавы? Для развлечения? Для того, чтобы жить! Взрывной волной распахнуло дверь. Комбат выругался и сам пошел затворять дверь. В другое время это сделал бы дежурный телефонист. Этот телефонист — помню, фамилия его была Афонин — изо всех сил делал вид, что не слушает наш разговор, но время от времени не выдерживал и бросал любопытный взгляд то на полкового комиссара, то на меня и удивленно пожимал плечами. — Поедете со мной, — решил полковой комиссар. — Разыщите в частях бойцов, умеющих танцевать. Подготовьте программу. Идите собирайтесь… Он сказал: "Идите собирайтесь", а я продолжал сидеть, ошеломленный таким неожиданным поворотом дела. — Корбут, ты что! — прикрикнул на меня комбат. — Тебе же приказали… Да, да, мне приказали. Я балетмейстер, но я и солдат. Я солдат, но и балетмейстер. Я вскочил. Пробормотал: — Разрешите идти? — И направился к двери. Когда артобстрел кончился, мы с полковым комиссаром двинулись в путь. Я впереди, комиссар за мной. Я шел быстро, высоко поднимая ноги, которые вязли в снегу. Комиссар старался не отставать, но я слышал, как тяжело он дышал. Неожиданно над заливом послышался как бы щелчок и нарастающий вой летящей мины. Я раньше комиссара понял, что это мина, крикнул: — Ложитесь! И сам первый бросился в снег. Мина разорвалась метрах в ста от нас, но осколки прошипели совсем близко. Нам едва удалось пробежать метров двадцать, как правее нас одна за другой разорвались три мины. Один осколок уткнулся в снег прямо у наших ног. Мы лежали рядом. Я слышал тяжелое дыхание полкового комиссара. Он повернулся ко мне и вдруг подмигнул. Как-то не по-военному подмигнул. Я воспринял это как установление доверительных отношений, снова подумал о задаче, которую он поставил передо мной, и, повернувшись к нему, заговорил быстро и горячо: — Товарищ полковой комиссар, ничего не выйдет с танцами… Я твердо усвоил, что на войне все должно быть настоящим. И танцоры нужны настоящие, профессионалы. Не эрзацы. Со школой, с опытом. Иначе не получится передыха… — Где я возьму вам профессионалов? — глухо спросил комиссар. Я не знал. Я теперь знал, как выскакивать по тревоге на мороз, как половчей подхватить снаряд, как установить взрыватель, чтобы снаряд разорвался под желтым брюхом фашистского самолета. Знал, где лежит мой обмылок, мой котелок и ложка… Знал, как пыжевать орудие огромным шестом-банником… Но полковой комиссар ждал ответа, и я, лежа рядом с ним на снегу, сказал: — Может быть, в Ленинграде поискать… Там много коллективов. — У вас родные в Ленинграде? — Полковой комиссар внимательно посмотрел на меня. — Никого у меня нет… И дома нет — разбомбили. Неподалеку грохнули две мины. — Простите, — сказал комиссар. И через минуту: — Поедете в Ленинград. Найдете танцоров, каких вам надо. Яковлев "Балерина политотдела"