На нашей планете живет большое количество людей и все они уникальны. Каждый человек хочет найти свой истинный путь в жизни для того, чтобы стать счастливым. Но в нашем обществе есть большое количество людей у которых есть физические или психологические недостатки. К таким личностям приковано внимание общества, которое их окружает, человечеству интересно наблюдать за действиями и жизнью этих страдальцев. Народ относится к людям с недостатками по-особому, словно отличая их от себя. Но мы забываем, что эти уникальные личности так же как и любой другой человек ищут свой путь в жизни. Поэтому встает вопрос о том, могут ли быть счастливыми люди с ограниченными возможностями?
В своем тексте Виктор Астафьев также задается этим вопросом. Автор описывает в тексте свои воспоминания о прошлом. Он рассказывает о земляничке, которая зацвела в октябре и никогда уже не сможет стать ягодкой, так как обречена на гибель под влиянием природных условий. Вспоминая это растение, Астафьев описывает случай, произошедший на станции, свидетелем которого он стал. Безногая девушка, опираясь на деревянные колодки, шла вместе с мамой. "Толпа рыбаков и пассажиров, ждущая поезд, как по команде повернула головы в одну сторону." Внимание всех людей было приковано к необычной девушке, которая делала вид, что "не замечает оторопелых лиц и очень она занята разговором". Внезапно девушка упала на глазах большой толпы. "Кто-то уже загоготал в толпе по-жеребячьи, и кто-то уже облаял загоготавшего...". Но, встав на ноги с помощью матери, девушка обернулась к толпе и в ее взгляде "за вызовом и надменностью глубоко-глубоко билась растерянная беспомощность: «Что я вам сделала плохого?»". В конце текста автор, сравнивая молодую девчонку с земляничкой, пишет о том, что "так они и живут в памяти рядом: цветок, что никогда не станет ягодой, и девушка, которой не видеть счастья".
Астафьев сомневается в том, что люди с ограниченными возможностями могут обрести в этом мире счастье, потому что им всегда будет мешать пристальное внимание со стороны общества. Автор всей душой сочувствует им, но понимает, что не может ничего изменить в сложившейся ситуации.
Я не думаю, что согласна с автором во всем, потому что считаю, что каждый может обрести счастье, независимо от своих возможностей. Да, людям с ограниченными возможностями всегда будет мешать пристальное внимание со стороны общества, но с этим нужно бороться, не показывать, что люди с дефектами отличаются от тебя, что у них есть недостатки. Нужно учиться создавать для них такие условия, которые помогут им почувствовать себя обычными. Для того чтобы доказать свою точку зрения, хочу привести в пример спортсменов, которые покоряют вершины спорта, несмотря на свои физические дефекты. Эти люди нашли свой смысл в жизни, они двигаются вперед, борются за жизнь и занимаются тем, что им нравиться. У них есть семьи, цели в жизни и все, что их делает счастливыми.
Подводя итоги всему выше сказанному можно сделать вывод о том, что счастливым может быть каждый, даже несмотря на то, что у человека могут быть физические или психологические дефекты, потому что счастье - это состояние души. Самое главное в таких ситуациях — это не отпускать руки, надеется и верить в себя, а так же двигаться вперед к намеченной цели.
Меня затащили они в скалистый распадок, в бурелом, в шипицу и малинник. Здесь, на малинниках, спугнул глухаря и пальнул по нему наудачу и попал нечаянно. Да плохо попал. Взялся бегать за подранком, забыл глядеть под ноги, и на гриве, сплошь затянутой брусничником, резиновые сапоги со сношенной резьбой соскользнули, и я полетел из соснового краснолесья вниз. В мешке моем гремели котелок, ложка, кружка, и кости мои вроде бы тоже гремели, а зубы от ударов клацали.
Немного уж, сажени три, оставалось до скользкого среза, и я бы во всем боевом виде ухнул вниз, в осеннюю воду. Из воды камни торчали. Они кляксами на чистой воде казались.
Говорят, что трезвого и умного Бог бережет, а пьяницу и дурного охотника — черт. И не иначе как черт подсунул мне громадный пук колючей шипицы, и я в этот куст въехал ногами.
Застопорил, отдышался, глянул вниз, на воду, и понял, что мне еще жить отпущено. От этого весело мне сделалось, и стал я осторожно подтягиваться, хватаясь за иглисто ощетинившийся шиповник. Так, от кустика к кустику, от камешка к камешку и полз я вверх. До сосновой гривы рукой уже было подать, как вдруг увидел я во мшистых камнях, среди горной репы и колючек землянику в цвету.
Батюшки вы мои! Октябрь месяц, осень, глухая осень, лист почти весь упал, иней и утренник звонкий не один уж выдавался, а земляника цветет!
Я наклонился к ней. На тощеньком стебельке в багровых листьях жил и растерянно глядел на осенний мир беленький цветок. Холодом подпалило округлые лепестки его. Ягодка, только еще зародившаяся, черной точкой светилась в цветке, и умерла уже ягодка, цветку оставалось жить день, от силы два…
И тут в моей памяти неожиданно всплыла станция Комарихинская. Толпа рыбаков и пассажиров, ждущая поезд, как по команде повернула головы в одну сторону.
От пакгауза двигалась безногая девушка. Она опиралась взятыми в руки деревянными колодками и бросала вперед свое коротенькое тело в кожаной седухе-корзине. И была она не в тряпье, не грязная и не пьяная. Непривычная она была, и оттого все смолкли и загляделись на нее.
В зеленом ярком берете, из-под которого выбивались льняные кудряшки, голубоглазая, с блескучими клипсами в ушах, в капроновой блузке и с накрашенными, как у киноактрисы Софи Лорен, губами, широко накрашенными, ярко, вызывающе.
Рядом с девушкой шла пожилая женщина, должно быть, мать. Они о чем-то разговаривали, и нарядная яркогубая девушка делала вид, что не замечает оторопелых лиц и очень она занята разговором.
Так они миновали перрон, людей, и такой бы она и осталась, независимой, гордой, но перрон кончился, и нужно было девушке с женщиной переходить пути. Она перебросила легкое тело через один рельс, через другой, и внезапно корзинкою задела за третий. Корзинка легко отделилась от девушки, выпало из нее короткое тело и сделалось видно подогнутую, узелком связанную юбку, а в корзине-гнездышке — куделя, ватка, чистая тряпица.
Девушка качнула свое тело в воздухе, пытаясь угодить им в гнездо, но уже устала она или растерялась, и угодила мимо корзинки, на мазутный камешник междупутья, и упала на бок. Берет зеленый, только что, видать, снятый с тарелки, тоже упал, и кудряшки рассыпались, завалили щеку и глаза девушки.
И кто-то уже загоготал в толпе по-жеребячьи, и кто-то уже облаял загоготавшего.
Женщина подняла девушку, усадила в корзинку, отряхнула берет, надела на голову девушки, да еще и поправила его, чтобы сидел на кудрях ладом. И они последовали дальше.
Но перед тем как перебросить свое тело через рельс, девушка обернулась, глянула на нас и…
И с тех пор я ношу тот взгляд в себе. Он пробил меня до самого сердца. Он был презрителен, надменен, этот взгляд, и будь у девушки глаза взрослые, так бы оно и осталось — презрение и надменность. Но голубые детские глаза читаются. За вызовом и надменностью глубоко-глубоко билась растерянная беспомощность: «Что я вам сделала плохого?..»
И знаю ведь, ничего банальнее нет, чем сравнение этой девушки с земляникой, не к месту и не ко времени расцветшей на речном скалистом обрыве. Но ничего не поделаешь — так
они и живут в памяти рядом: цветок, что никогда не станет ягодой, и девушка, которой не видеть счастья.