В чём истоки бескорыстия? Можно ли объяснить свою потребность бескорыстно помогать людям? Над этим размышляет Борис Екимов в своём произведении под названием «Как рассказать…».
Чтобы привлечь наше внимание к волнующим его вопросам, он описывает ежегодные поездки героя рассказа на Дон. Григорий говорит своей жене и заводским друзьям, что едет на весеннюю рыбалку, а на самом деле он едет помогать деревенской тётке Варе, от которой тоже скрывает истинную причину своего приезда. Почему же он так делает? Однажды Григорий увидел, как тяжело пожилой женщине копать огород, и с тех пор уже пятый год помогает ей сажать картошку и ещё кое-что делать по хозяйству. И хотя тётка Варя - совершенно чужой ему человек, и трезвый голос останавливает: «Мало ли кто на белом свете мучается», - «но сердце помнило, и не хотело забыть тётку Варю, и болело о ней».
Автор акцентирует внимание на двух самых светлых эпизодах тяжёлого послевоенного детства детдомовца Григория. Он на всю жизнь запомнил посещение цирка с моряком и пирожки контролёра тёти Кати. Может быть, память о поступках этих людей так благотворно повлияла на формирование характера героя рассказа? Он никому не говорит о настоящей цели своих поездок, всё время мысленно повторяя: «Как рассказать…».
Григорий, мечтая привезти своего подросшего сына к тётке Варе поработать, надеется, что ничего объяснять ему не придётся: он сам всё увидит и поймёт. Ведь «надо, чтобы он кого-то жалел. Тогда не будет жестокости».
Автор рассказа не выражает прямо свою позицию, но мы, читатели, понимаем её, анализируя поступки главного героя. Во-первых, писатель как бы призывает: сочувствуя человеку, помоги ему делом и не жди в ответ благодарности. А во-вторых, своей «души прекрасные порывы» не надо объяснять, ведь сколько людей, столько и мнений.
С позицией автора нельзя не согласиться. Мне близки слова мудрого восточного поэта:
Был добр к тебе какой-то человек –
Его добра не забывай весь век!
Сам сделал доброе кому-нибудь –
Не поминай ему о том и сам забудь!
В подтверждение сказанного можно привести следующий литературный пример. Вспомним рассказ А. Платонова «Юшка». Как издеваются над подручным кузнеца и дети, и озлобленные взрослые! А он считает, что все люди добрые и просто не умеют выразить свою любовь. Сам больной чахоткой, он недоедает, чтобы скопить деньги и помочь сироте. Никто и не догадывается, куда Юшка уходит каждое лето. А он пешком ходил в город, чтобы отнести деньги на проживание и обучение девочки. Поступок Юшки принёс свои плоды: девочка, которой он помогал, выросла и стала врачом. Она бесплатно лечила больных туберкулёзом.
Приведём ещё один пример из русской литературы. Героиня рассказа В. Распутина «Уроки французского», учительница Лидия Михайловна, зная, что может потерять работу, играет на деньги со своим голодающим учеником, потому что он из скромности отвергает все попытки учительницы помочь ему. А директор школы, очевидно, не смог понять мотивов её благородного поступка, и Лидии Михайловне пришлось уйти из школы.
Итак, всё сказанное позволяет сделать следующий вывод: главное - делать добро, а не трубить на каждом перекрёстке о своей благотворительности. И объяснять ничего не нужно, потому что человек с добрым сердцем поймёт всё без слов, а до жестокосердного никакими словами не достучишься.
Исходный текст
Каждую весну, вот уже пятый год подряд, Григорий брал отпуск и уезжал на весеннюю рыбалку, на Дон.
Он работал на заводе сварщиком-монтажником, имел жену и двоих детей, дочку и сына. Заводское начальство и домашние к его прихоти относились с усмешкой, но снисходительно. Так, как и должно по-человечески относиться к странной, но никому особо не мешающей блажи сорокалетнего мужика, хорошего работника и доброго семьянина.
Отпуск он брал на десять дней и всегда управлялся, не опаздывал. К сроку приезжал, привозил немного вяленой рыбы, с полсотни чехони да синьги в соли; ухитрялся даже свежей, судаков привозить, разделанных и подсоленных, ведь время уже стояло тёплое. Но привозил.
Домашние уху и судачка отварного ели да похваливали. Соседи по дому завистливо глядели, когда Григорий в положенный срок вывешивал сушиться на балконе не московских пескарей, а сабельную чехонь да синца – добрую донскую рыбу, которая при хорошей вялке светится на солнце насквозь.
И сам Григорий за эту неделю здоровел, лицо и руки покрывались загаром, веселее он глядел. И жена радовалась, потому что здоровьем её мужик похвастать не мог. Родился он в войну, отца с матерью потерял, рос в детдоме да ФЗО в голодные годы – теперь это, видно, всё и отражалось.
Нынешний год, как и все прежние, Григорий с конца февраля начал внимательно телевизор глядеть, программу «Время», когда о погоде говорили. Он даже записывал температуру на особой бумажке. И в «Известиях» следил за последней страницей, где о погоде всегда подробно сообщали. Ему нужно было, чтобы Дон вскрылся, и лёд пронесло, и немного потеплело.
Но в нынешний год весна припоздала. Пришёл март, и апрель потянул, а всё холода, холода стояли. Григорий нервничал, томился. Всё уже лежало наготове: снасти, целлофановые мешки для рыбы, кое-какие харчишки, немного гостинцев для ребят знакомого, у которого Григорий всегда останавливался. Всё было готово.
И, наконец, грянуло. На юге весна началась. Григорий купил билет, заявление написал т свои десять дней и поехал.
Поезд уходил из Москвы к вечеру, с Казанского вокзала. Летели мимо знакомые платформы Подмосковья. А утром за окнами лежала уже иная земля, весенняя. Весенний ветер летел над чёрной пашней. Оглашенно орали грачи в станционных скверах. Оранжевые тракторы с красными сеялками ползали по полям. И Григорий начал волноваться. Он усмехался, но ничего не мог с собой поделать. Чаще курил. И всё думал, как он приедет, как по улице пойдёт, откроет калитку. О встрече думал и невольно улыбался: хорошо ему было.
Как и всякий человек, с малых лет не знавший родни, Григорий жалел об этом. Он всегда завидовал людям, у которых кто-то был в другом городе. Он иногда мечтал, в молодости, конечно, больше, но и сейчас мечтал, а вернее придумывал себе какую-то родню. И представлял, как он едет туда, подарки берёт, приезжает. И какая радость: ведь столько не виделись, разговоров сколько... Очень ему хотелось в гости приехать, к родным. Но родных не было. А может, и были, да потерялись в войне! В детдом он попал мальчонкой и, конечно, ничего не помнил. Какая уж родня...
Но теперь, когда дети его росли и взрослели, Григорий часто думал о той поре, когда дочка и сын своими семьями заживут, в других городах. И вот тогда к ним можно будет ездить в гости. Да и у невестки, у зятя, конечно, будут родители, время-то мирное. Тогда можно и погостить. Он как-то жене рассказал, она смеялась и ругала его: «Дурной... Пусть они здесь живут, возле нас, в Москве, а ты их куда-то за тридевять земель гонишь... Тоже мне отец...» Он спорить не стал. Но про себя всё же думал, что хоть один, да уедет.
И сейчас, в вагоне, когда поезд подходил к Волгограду, Григорий начинал волноваться. Он боялся опоздать. И потом, на автовокзале, нервничал: ему быстрее хотелось уехать, а не ждать здесь. Билетов на ближайший автобус не было, и он упросил шофёра и ехал стоя. Отмахав тысячу вёрст, он не мог ждать последнего шага, каких-то пятьдесят-шестьдесят километров.
В Новом Рогачике, как раз на середине пути, много людей сходило, и тогда он сел в кресло и глядел в окно. А за окном стояла настоящая весна. Зеленело что-то в полях. И обочины начинали зеленеть. И в придорожных селеньях люди копали землю, что-то сажали, наверное, картошку. И Григорий успокоился, понимая, что и нынче приехал вовремя, не опоздал.
Посёлок, куда он спешил, стоял на Дону, но был невзрачным, незавидным: маленькие дома, грязные улицы, единственная нитка разбитого асфальта.
Но что посёлок, что дома его...
От автобусной станции вела прямая дорога, в три квартала. Григорий быстро дошёл, отворил ветхую калитку. На крылечке чемодан поставил и закурил.
Дверь была заперта на щеколду, значит, хозяйка во дворе. Григорий сел на крыльцо и курил, ожидая. Какая-то неловкость подступала, робость: как-никак, а приехал он в чужой дом.
– Приехал, Гриша! Опять приехал... – наконец раздался от сарая голос. – Приехал...
Григорий встал, засмеялся, глядя, как спешит к нему, торопится старая женщина в тёплом платке, фуфайке.
– Да вот приехал, тётя Варя... Примешь?
– Такого гостя да не принять, дорогого... – голос женщины дрожал, и она начинала плакать.
– Будет, тётя Варя, слёзы-то лить... – успокаивал её Григорий.
Они встречались уже который раз, пятую или шестую весну, но приладиться не могли вот в этом, первом шаге, в первые минуты встречи. Тут получалась какая-то заминка, неловкость. Обниматься им было не с руки, потому что они были совершенно чужими людьми друг для друга. И просто ручкаться – неловко, уж больно по-холодному. И потому они лишь здоровались, глядели друг на друга, говорили какие-то слова – тем и кончалась встреча. И нынче было, как всегда. Постояли, тётка Варя всплакнула, Григорий курил.
А дальше всё шло как по писаному.
– Пошли, Гриша, в хату, – сказала хозяйка. – Прямо как ждала тебя. Щей нынче хороших наварила, со свининой. Тут по соседству кабана зарезали, ну, я и взяла немного. Да столько щей наварила, одной и за неделю не поесть. Значит, господь подсказал…
За обедом шёл обычный разговор. Тётка Варя расспрашивала о жене да детях, Григорий – о местных новостях да о здоровье.
Здоровье у тётки Вари получшать не могло, восьмой десяток годков она уже разменяла. И все местные новости объявились тотчас же, как только вышел Григорий в огород.
– Приехало моё хорошее дитё! – зашумела, и засморкалась, и заплакала соседка тётка Маня. – Ты глянь! Ты глянь, кто приехал! – кричала она своему глуховатому деду. – Ты погляди! Вот чёрт глухой, пока тебе дошумишься, горлу надорвёшь! А мы тута, – жаловалась она Григорию, – так зиму бедовали. Попереболели все, думали, помрём. Да насилочки тепла дождалися! Хороший мой... да какой ты хороший... – снова заплакала она. – Жалеешь нас, старых дураков. Вот за что тебе такая счастья? – перекинулась она к тётке Варе. – Такого человека тебе бог подослал, золотого... Ты погляди откель, из каких краёв едет... Наши родные рядом, да не придут, не дошумишься их. Я тут семечков нажарила, на, погрызи, – угощала она щедрой горстью.
Была тётка Маня тоже стара, поговорить любила, поплакать, пожаловаться, деда поругать, поучить соседей уму-разуму – в общем, жила – не скучала и другим скучать не давала.
И из другого соседства, из-за забора, дядя Саша выглядывал. Всю зиму нестриженый, седой. Белые редкие космы его дыбом стояли, ветром раздутые. Цигарка изо рта торчала. Старик посмеивался, выказывая единственный тёмный зуб, шутливую гордость свою: «Кто как, а и у нас есть чем кусать».
– Приехал, молодец, – сказал дядя Саша, когда Григорий к нему подошёл и поздоровался. – Крючков привёз? Молодец... Я тут всю зиму щук таскал. Во-от таких... – Он не врал, он был рыбаком. И лицо его, тёмное от зимнего ветра, за себя говорило. – А сейчас рыба пойдёт. Червяк уже есть, я набрал червя. Так что давай готовься... Сегодня и пойдём.
– Пойдёшь... Я тебе пойду, – умеряла его прыть жена, тучная приземистая старуха. Она плохо ходила, обезножела. Но в нужный момент выглядывала из-за кухни. – Копай да картошку сажай. И помидоры уж добрые люди высадили. Все твои удочки поломаю. Здравствуйте, с приездом вас, – здоровалась она с Григорием. Она его всегда на «вы» называла. – Помогать приехали? – Что-то было в её голосе нехорошее. Казалось, на что-то она намекала. Ну, да господь с ней. Ведь Григорий и в самом деле приехал помогать. И в прошлом году приезжал, и в позапрошлом, и всё эти годы подряд.
– Шесть лет назад таким вот весенним днём впервые попал Григорий к тётке Варе. В ту весну приехали они вчетвером на местный судоремонтный заводик в командировку, монтировать кран. Дело уже подходило к концу, пора было к отъезду готовиться, и искали они рыбы, вяленой, готовой. Указали им на дядю Сашу, известного рыбака. К нему они и пришли. Пришли и в огороде застали. Там и разговаривали.
А рядом, за дощатым штакетным забором, копала землю старая женщина. В тёплом платке, в сером ватнике... Как тяжело ей давалась каждая лопата! Копнёт несколько раз – и встанет. И стоит, грудью опершись на черен, дышит тяжко, со всхлипом; продышится и снова копает. И опять стоит, жадно хватая ртом воздух. Глядеть на неё было нехорошо.
С дядей Сашей поговорили, и он пошёл проводить их за двор. Закурили на дорожку, за воротами. А Григории всё глядел на старуху. Теперь она была далеко, в огороде. И тяжкого дыхания её не было слыхать. Но как немощно стояла она, опершись на черен! И куда-то смотрела.
– Она что, одна живёт? – спросил Григорий у дяди Саши.
Тот не сразу понял его. А поняв, вздохнул:
– Одна. Мужик помер. Дочка была... Где-то...
– А зачем она копает, через силу?
– А как же... Картошку сажает.
– Слушай, – сказал Григорий товарищу.– Давай ей поможем. Посадим эту проклятую картошку, чего она мучается, – болезненно сморщился он.
– Давай, – легко согласился товарищ, – давай поможем.
Они отворили калитку и вместе с дядей Сашей пошли в огород.
– Вот помощников тебе привёл, – сказал дядя Саша соседке.– Гляди, какая рабсила.
Старая женщина не обрадовалась, а испугалась.
– Нет, нет,– затрясла она головой.– Нечем у меня платить, нечем. Нету денег, ребята.
– Не надо нам никаких денег. Мы просто помочь...
– И самогону я не варю, ребята. Нету...
Насилу ей втолковали.
Вторая лопата нашлась. И дело пошло.
– Во, во! Это по-ударному... Давай, давай! – подзуживал со своего огорода дядя Саша. – Переходи на четвёртую, на ударную скорость.
Погода стояла хорошая, солнце. Разохотились и работали вовсю. И, считай, за два часа землю вскопали и посадили картошку, пять вёдер.
Тётка Варя сначала поверить не могла, потом суматошилась да благодарила. И, конечно, собрала на стол. Чем она могла угостить? Хозяйство было вдовье, старушечье. И бедность, опрятная, но бедность, глядела из углов.
Варёная картошка да огурцы солёные, яишенка с салом. И, конечно, бутылку выставила. Бутылку водки.
– На чёрный день берегу, – объяснила она. – Може, свет не будет гореть. И вот трубу почистить. Колонка, не дай бог, поломается. Кого позови, без бутылки не придут. Вы уж сами откройте, – она стаканчики достала.
Григорий с товарищем переглянулись.
Господи... Да разве можно было пить это горькое стариковское вино... И не пить было нельзя, нельзя было подняться и уйти, хлеба не откушав.
Григорий нашёлся. Он объяснил работу свою, на высоте, при которой водки нельзя и нюхать, сбегал в соседний магазин за пивом. И посидели они, пива выпили. Славно посидели, поговорили. Хозяйка их благодарила, благодарила и доброго им пожелала на семь колен вперёд.
А когда уходили, она заплакала. Стояла у калитки, уже попрощавшись, и слёзы текли по её лицу, и она их промаргивала, улыбаясь виновато, и сглатывала комок, подступающий к горлу.
Эти слёзы Григорий запомнил и ещё дважды заходил к тётке Варе. Почистил бак для воды, покрасил, насос подладил.
Потом он уехал. Уехал и будто забыл этот далёкий посёлок.
Пришла новая весна. И вдруг вспомнилась однажды тётка Варя. Вспомнилась и из головы не уходила. Так ясно виделись Григорию весенняя земля, огород, солнце, синева неба и старая женщина, что из последних сил копает и копает землю. Вот, кажется, сейчас упадёт. Задохнётся и упадёт, ткнувшись головой в мягкую копань. Упадёт и не встанет. Но нет... не падает. Обопрётся на черен лопаты, отдышится – и снова за труды.
Так ясно вспомнился прошлогодний май. Как после трудов за столом сидели, беседовали. И благодарные слёзы у ворот, на прощанье. Но чаще виделось, как копает тётка Варя, мается.
«Да господи, мало ли кто на белом свети мучается», – говорил Григорию трезвый голос. Но сердце помнило, и не хотело забыть тётку Варю, и болело о ней.
Может, виною тому было его собственное сиротство. Горькие дни... Сейчас, издалека, та жизнь казалась Григорию уж не такой и тяжкой. Детдом... ФЗО... С голоду не помер. Вышел в люди. Но сколь было там беды! Как рассказать... И какими прекрасными были счастливые дни.
Молодой моряк повёз их в цирк. Двух ребятишек. Как это случилось?.. Забыто... Но прекрасен был день счастья. И до смерти не забыть радость льдистого мороженого, круглого, на хрустких вафельных пятачках. Имени моряка не забыть – дядя Вася.
Когда учился Григорий в ФЗО и на заводе первую практику проходил, то контролёр тётя Катя пирожками его кормила каждый день. Серые, печёные, с капустой. Он утром лишь глаза открывал – радовался: «Пирожки тётя Катя принесёт...» На завод спешил и знал: «Пирожки тётя Катя...»
А если разобраться, то какие труды? Для моряка – два-три часа да копейки на мороженое. Для тёти Кати – пяток лишних пирожков испечь. Дело невеликое, малое...
Но, боже, какая малость порой нужна человеку для счастья! Мороженое со льдом, пирожок с капустой, вскопанная деляна земли... Как рассказать...
А что ему, Григорию, что для него значит несчастная полсотня на дорогу? Что неделя отпуска? Ещё двадцать дней останется, не считая отгулов. Больше, чем у жены. Да и эта неделя не пропадёт, ведь он отдыхать будет, без завода, на воле. Отдыхать, свежим воздухом дышать. Разве мало?
Промучившись день и другой, Григорий решился. Он ещё не знал, как скажет о своём приезде тётке Варе. Он жене объяснил всё заманчивостью весенней рыбалки на Дону, усталостью, и она поверила. Он взял десять дней отпуска, полсотни рублей на дорогу, удочки собрал немного гостинцев и поехал.
И всё получилось хорошо. Тётке Варе он рассказал о трудной работе, о болезнях, о врачах, которые прописали свежий воздух. А по совести, ведь он немного и соврал. Работал он сварщиком, работал много, газами да гарью дышал день-деньской. И ей-богу, не грех ему было свежего воздуха лишний раз хлебнуть.
Всё получилось хорошо. Тётка Варя поверила, поверили и соседи. И теперь каждый год, по весне, приезжал он сюда всё более своим человеком. Приезжал ровно на неделю и точно в тот срок, когда начинались огородные работы.
В тётки Варином нехитром хозяйстве дел было немного для сильных мужичьих рук. Дел было, как сам Григорий со смехом установил, пять с половиной: посадить в огороде картошку, насос для воды поставить и бак, деревья окопать и подрезать, курам летний загон устроить, почистить печку. Всё остальное – мелочи, хоть и немало набиралось этих мелочей.
Григорий работал неторопливо, некуда было спешить. Поднимался он рано и весь длинный день был на воле. Копал, сажал, чистил курятник, красил бак, возился с насосом или просто сидел, покуривая и поглядывая по сторонам. Малые домики стояли вокруг, низкие заборы, голые дерева, и потому просторно так было, далеко виделось и слышалось всё: шалый воробьиный крик, сорочье стрекотание, мерный голос пёстрого красавца удода, людской говор.
С хозяйкой он беседовал как-то мало, она была не особо разговорчива. А вот соседка тётка Маня любила поговорить.
– Встал, мой хороший? – встречала она его поутру.– За работу принимаешься? Молодец. А я тебе семечков нажарила, погрызи...
Она в первый же приезд беззастенчиво выспросила Григория обо всём.
– Ты, може, одинокий? – интересовалась она.– Или с семьёй плохо живёшь? А болезнь у тебя какая?
Григорий ей всё рассказывал как на духу и про болезнь подробно придумал.
– Ты, може, хочешь, чтобы она тебе дом отказала после смерти? Так у неё дочка есть да племянница.
Григорий после этих слов так откровенно и долго хохотал, что тётка Маня ему поверила:
– Смеись, смеись... Это ты вот такой, простодырый. А люди по-всякому...
Приходил и муж её, дядя Петро, старик глуховатый и рассудительный. Приходил он обычно после газетного чтения, рассказать и поделиться.
– Чего это Картер думает! – кричал он.– Забыл про войну. У нас тоже сила! Как шарахнем! Или он думает в бомбоубежище укрыться? Всё равно достанем! Гитлер тоже укрывался! – После дел международных он к районным переходил.
– Чего ты к человеку пристал?! – сердилась тётка Маня. – Глухая тетеря! С газетами своими! С тобой говорить, горлу лужёную иметь надо!
Григорий её останавливал, заступаясь за старика. Тётка Маня уходила и издали, не стерпев, говорила:
– Это ты жалеешь его. Всех нас, старых дураков, жалеешь, – и начинала плакать.
Любила она поплакать. А может, дело не в этом, просто – старость. Она смерти боялась. Часто заговаривала о ней.
Каждый день перед вечером она приходила в соседкин двор с долгим гостеванием.
– Мой уже ляг,– сообщала она. – Чаю попил, два яичка съел и улёгся. А я не хочу в хату. Так на воле расхорошо.
На воле было хорошо. Рассеянный свет вечерний, тепло, покой. Старые женщины садились на скамейку, и начинался разговор. Немного новостей, а потом долгие рассказы о прошлом, о былом. Далёкое детство, давно умершие матери, ушедшие дети, война и беды, малые радости...
– Как маму схоронили, так меня на хутор и увезли, к дяде. Папа перед смертью как чуял, продал дом и всё поместье. Вот как сейчас помню, денег привёз полмешка. Пять миллионов. Всякие там были. Привёз, говорит – это тебе. А через полмесяца деньги поменялись. Я ими хату обклеивала.
Григорий сидел, слушал и слушал. Чужая жизнь развёртывалась перед ним. Далёкая, к нынешнему дню неприложимая. Но такая понятная жизнь. Он любил эти вечерние часы воспоминаний. Может быть, потому, что в сиротском детстве некому было рассказать.
Разговор шёл обо всём. Как раньше в поле работали. Как хлеб пекли.
– Содвинешь жар в загнётку, присыпешь. И так вот проверишь; мучки немного кинешь на под. Горит – значит рано. А не горит – самое время. Подметёшь хорошенько под и на капустные листья выкладаешь. Понастановишь...
Григорию всё было интересно: как дрожжи варили на хмелинах, как опару готовили. Как ставили тесто для пшеничного, для ржаного. Видя его интерес, тётка Варя говорила с улыбкой:
– Да я тебе испеку. В такой-то печке, конечно, не выйдет. Но попытаем. У Кати хмелины есть, она говорила. Я заварю, и ты поглядишь. И опару. Мы, я помню, пили опару. Кислая такая, вкусная...
Тётка Маня уходила в сумерках.
– Сидим... И ты, мой хороший, сидишь, слушаешь нас, старых дураков. Дай тебе бог...
Много она желала хорошего. Потом уходила. За нею и тётка Варя. А Григорий долго не спал. Всё сидел во дворе. Ночи были разные год от года. Лунные и тёмные. Но всегда тишина вокруг лежала, покой. Собака забрешет, кто-то засмеётся молодо, чей-то говор невнятный – и всё. Лягушечьи трели вдали, редкий крик ночной птицы.
Кажется, ещё никогда в жизни, за сорок лет своих, Григорий не сиживал вот так ночью, один, в спокойном раздумье. Как хорошо думалось и как светло... Думалось о детях, о дочери, о сыне. Григорий загадывал, что когда сын немного повзрослеет, надо привезти его сюда. Приехать вместе. Не рассказывать ничего. Как рассказать... а просто приехать, пожить неделю, пусть поработает и поймёт. Он должен понять. И мужчине это надо, потому что мужики, особенно по молодости, бывают жестокими. А надо, чтобы он кого-то жалел, тогда не будет жестокости.
Григорий думал о жизни своей и видел её далеко вперёд. Прошлую оглядывал, пытаясь переиначить. Переиначить невозможно. Но кто запретит помечтать? И в мечтах он строил иногда другую жизнь. В неё он забирал жену свою – другой не надо – и детей. Но часто менял работу. Хотелось ему агрономом стать... или лесником. Нет, не одиноко жить, а с людьми, но работать в лесу, руками, на свежем воздухе. Хотя, по правде говоря, он не столь уж и хаял свою нынешнюю профессию сварщика. Он знал её и любил и потаясь, но гордился, что он – хороший сварщик. Он всё мог сделать: намертво проварить полумётровую болванку или рыболовный крючок к блесне «прилепить», тонкая работа, почти невозможная, а он делал такое. Об этом рассказывали по заводу.
А лесничество, что ж... Там ведь тоже нелегко. И какой-нибудь человек, лесник, может, тоже мечтает о чём-то другом. Как угодить...
Не хотелось спать. Прошедший день, только что прожитый, уже казался далёкой сказкой. Щебет ласточек... Их высокий, стремительный лёт. Как давно он не видел ласточек! А теперь они строились рядом, под кухонной застрехой. И целый день щебетали рядом.
А высоко в небе, в далёкой синеве тоже день-деньской нежный перезвон золотистых щуров слышался. Их было в этому году множество. И они все позванивали, позванивали в небесной вышине с утра до ночи.
Трудно было уйти от такого дня. И так хорошо думалось, что не хотелось спать. Будет ещё время выспаться, будет.
Григорий выходил за ворота. Узкий серпик золотистого месяца висел в небе, а рядом – звезда золотая. Приземистый клён листьев ещё не распустил. Но зацвёл. И теперь ночью можно было тронуть рукой шёлковые, ласковые, как ребячьи волосы, пряди кленового цвета.
Он стоял у ворот, не решаясь уйти дальше. Ведь в растворённом доме тётка Варя спала. Да и куда идти? И так хорошо стоять, думать.
Он целый год потом вспоминал эти ночи. И многое из передуманного помогало жить.
И он твёрдо знал, что каждый год будет приезжать сюда, пока не помрёт тётка Варя. А уж помрёт, тогда незачем. Хотя и жаль... Но когда это будет...
Десять дней отпуска. Два дня в дороге – туда и обратно. Сутки на всякий случай, в запас.
Заводские друзья всегда расспрашивали о весенней рыбалке на Дону. И он рассказывал про Дон, про рыбацкие удачи. Правды он никому не говорил. Даже жене. Не то чтобы он не верил ей... Но как рассказать...
Он работал на заводе сварщиком-монтажником, имел жену и двоих детей, дочку и сына. Заводское начальство и домашние к его прихоти относились с усмешкой, но снисходительно. Так, как и должно по-человечески относиться к странной, но никому особо не мешающей блажи сорокалетнего мужика, хорошего работника и доброго семьянина.
Отпуск он брал на десять дней и всегда управлялся, не опаздывал. К сроку приезжал, привозил немного вяленой рыбы, с полсотни чехони да синьги в соли; ухитрялся даже свежей, судаков привозить, разделанных и подсоленных, ведь время уже стояло тёплое. Но привозил.
Домашние уху и судачка отварного ели да похваливали. Соседи по дому завистливо глядели, когда Григорий в положенный срок вывешивал сушиться на балконе не московских пескарей, а сабельную чехонь да синца – добрую донскую рыбу, которая при хорошей вялке светится на солнце насквозь.
И сам Григорий за эту неделю здоровел, лицо и руки покрывались загаром, веселее он глядел. И жена радовалась, потому что здоровьем её мужик похвастать не мог. Родился он в войну, отца с матерью потерял, рос в детдоме да ФЗО в голодные годы – теперь это, видно, всё и отражалось.
Нынешний год, как и все прежние, Григорий с конца февраля начал внимательно телевизор глядеть, программу «Время», когда о погоде говорили. Он даже записывал температуру на особой бумажке. И в «Известиях» следил за последней страницей, где о погоде всегда подробно сообщали. Ему нужно было, чтобы Дон вскрылся, и лёд пронесло, и немного потеплело.
Но в нынешний год весна припоздала. Пришёл март, и апрель потянул, а всё холода, холода стояли. Григорий нервничал, томился. Всё уже лежало наготове: снасти, целлофановые мешки для рыбы, кое-какие харчишки, немного гостинцев для ребят знакомого, у которого Григорий всегда останавливался. Всё было готово.
И, наконец, грянуло. На юге весна началась. Григорий купил билет, заявление написал т свои десять дней и поехал.
Поезд уходил из Москвы к вечеру, с Казанского вокзала. Летели мимо знакомые платформы Подмосковья. А утром за окнами лежала уже иная земля, весенняя. Весенний ветер летел над чёрной пашней. Оглашенно орали грачи в станционных скверах. Оранжевые тракторы с красными сеялками ползали по полям. И Григорий начал волноваться. Он усмехался, но ничего не мог с собой поделать. Чаще курил. И всё думал, как он приедет, как по улице пойдёт, откроет калитку. О встрече думал и невольно улыбался: хорошо ему было.
Как и всякий человек, с малых лет не знавший родни, Григорий жалел об этом. Он всегда завидовал людям, у которых кто-то был в другом городе. Он иногда мечтал, в молодости, конечно, больше, но и сейчас мечтал, а вернее придумывал себе какую-то родню. И представлял, как он едет туда, подарки берёт, приезжает. И какая радость: ведь столько не виделись, разговоров сколько... Очень ему хотелось в гости приехать, к родным. Но родных не было. А может, и были, да потерялись в войне! В детдом он попал мальчонкой и, конечно, ничего не помнил. Какая уж родня...
Но теперь, когда дети его росли и взрослели, Григорий часто думал о той поре, когда дочка и сын своими семьями заживут, в других городах. И вот тогда к ним можно будет ездить в гости. Да и у невестки, у зятя, конечно, будут родители, время-то мирное. Тогда можно и погостить. Он как-то жене рассказал, она смеялась и ругала его: «Дурной... Пусть они здесь живут, возле нас, в Москве, а ты их куда-то за тридевять земель гонишь... Тоже мне отец...» Он спорить не стал. Но про себя всё же думал, что хоть один, да уедет.
И сейчас, в вагоне, когда поезд подходил к Волгограду, Григорий начинал волноваться. Он боялся опоздать. И потом, на автовокзале, нервничал: ему быстрее хотелось уехать, а не ждать здесь. Билетов на ближайший автобус не было, и он упросил шофёра и ехал стоя. Отмахав тысячу вёрст, он не мог ждать последнего шага, каких-то пятьдесят-шестьдесят километров.
В Новом Рогачике, как раз на середине пути, много людей сходило, и тогда он сел в кресло и глядел в окно. А за окном стояла настоящая весна. Зеленело что-то в полях. И обочины начинали зеленеть. И в придорожных селеньях люди копали землю, что-то сажали, наверное, картошку. И Григорий успокоился, понимая, что и нынче приехал вовремя, не опоздал.
Посёлок, куда он спешил, стоял на Дону, но был невзрачным, незавидным: маленькие дома, грязные улицы, единственная нитка разбитого асфальта.
Но что посёлок, что дома его...
От автобусной станции вела прямая дорога, в три квартала. Григорий быстро дошёл, отворил ветхую калитку. На крылечке чемодан поставил и закурил.
Дверь была заперта на щеколду, значит, хозяйка во дворе. Григорий сел на крыльцо и курил, ожидая. Какая-то неловкость подступала, робость: как-никак, а приехал он в чужой дом.
– Приехал, Гриша! Опять приехал... – наконец раздался от сарая голос. – Приехал...
Григорий встал, засмеялся, глядя, как спешит к нему, торопится старая женщина в тёплом платке, фуфайке.
– Да вот приехал, тётя Варя... Примешь?
– Такого гостя да не принять, дорогого... – голос женщины дрожал, и она начинала плакать.
– Будет, тётя Варя, слёзы-то лить... – успокаивал её Григорий.
Они встречались уже который раз, пятую или шестую весну, но приладиться не могли вот в этом, первом шаге, в первые минуты встречи. Тут получалась какая-то заминка, неловкость. Обниматься им было не с руки, потому что они были совершенно чужими людьми друг для друга. И просто ручкаться – неловко, уж больно по-холодному. И потому они лишь здоровались, глядели друг на друга, говорили какие-то слова – тем и кончалась встреча. И нынче было, как всегда. Постояли, тётка Варя всплакнула, Григорий курил.
А дальше всё шло как по писаному.
– Пошли, Гриша, в хату, – сказала хозяйка. – Прямо как ждала тебя. Щей нынче хороших наварила, со свининой. Тут по соседству кабана зарезали, ну, я и взяла немного. Да столько щей наварила, одной и за неделю не поесть. Значит, господь подсказал…
За обедом шёл обычный разговор. Тётка Варя расспрашивала о жене да детях, Григорий – о местных новостях да о здоровье.
Здоровье у тётки Вари получшать не могло, восьмой десяток годков она уже разменяла. И все местные новости объявились тотчас же, как только вышел Григорий в огород.
– Приехало моё хорошее дитё! – зашумела, и засморкалась, и заплакала соседка тётка Маня. – Ты глянь! Ты глянь, кто приехал! – кричала она своему глуховатому деду. – Ты погляди! Вот чёрт глухой, пока тебе дошумишься, горлу надорвёшь! А мы тута, – жаловалась она Григорию, – так зиму бедовали. Попереболели все, думали, помрём. Да насилочки тепла дождалися! Хороший мой... да какой ты хороший... – снова заплакала она. – Жалеешь нас, старых дураков. Вот за что тебе такая счастья? – перекинулась она к тётке Варе. – Такого человека тебе бог подослал, золотого... Ты погляди откель, из каких краёв едет... Наши родные рядом, да не придут, не дошумишься их. Я тут семечков нажарила, на, погрызи, – угощала она щедрой горстью.
Была тётка Маня тоже стара, поговорить любила, поплакать, пожаловаться, деда поругать, поучить соседей уму-разуму – в общем, жила – не скучала и другим скучать не давала.
И из другого соседства, из-за забора, дядя Саша выглядывал. Всю зиму нестриженый, седой. Белые редкие космы его дыбом стояли, ветром раздутые. Цигарка изо рта торчала. Старик посмеивался, выказывая единственный тёмный зуб, шутливую гордость свою: «Кто как, а и у нас есть чем кусать».
– Приехал, молодец, – сказал дядя Саша, когда Григорий к нему подошёл и поздоровался. – Крючков привёз? Молодец... Я тут всю зиму щук таскал. Во-от таких... – Он не врал, он был рыбаком. И лицо его, тёмное от зимнего ветра, за себя говорило. – А сейчас рыба пойдёт. Червяк уже есть, я набрал червя. Так что давай готовься... Сегодня и пойдём.
– Пойдёшь... Я тебе пойду, – умеряла его прыть жена, тучная приземистая старуха. Она плохо ходила, обезножела. Но в нужный момент выглядывала из-за кухни. – Копай да картошку сажай. И помидоры уж добрые люди высадили. Все твои удочки поломаю. Здравствуйте, с приездом вас, – здоровалась она с Григорием. Она его всегда на «вы» называла. – Помогать приехали? – Что-то было в её голосе нехорошее. Казалось, на что-то она намекала. Ну, да господь с ней. Ведь Григорий и в самом деле приехал помогать. И в прошлом году приезжал, и в позапрошлом, и всё эти годы подряд.
– Шесть лет назад таким вот весенним днём впервые попал Григорий к тётке Варе. В ту весну приехали они вчетвером на местный судоремонтный заводик в командировку, монтировать кран. Дело уже подходило к концу, пора было к отъезду готовиться, и искали они рыбы, вяленой, готовой. Указали им на дядю Сашу, известного рыбака. К нему они и пришли. Пришли и в огороде застали. Там и разговаривали.
А рядом, за дощатым штакетным забором, копала землю старая женщина. В тёплом платке, в сером ватнике... Как тяжело ей давалась каждая лопата! Копнёт несколько раз – и встанет. И стоит, грудью опершись на черен, дышит тяжко, со всхлипом; продышится и снова копает. И опять стоит, жадно хватая ртом воздух. Глядеть на неё было нехорошо.
С дядей Сашей поговорили, и он пошёл проводить их за двор. Закурили на дорожку, за воротами. А Григории всё глядел на старуху. Теперь она была далеко, в огороде. И тяжкого дыхания её не было слыхать. Но как немощно стояла она, опершись на черен! И куда-то смотрела.
– Она что, одна живёт? – спросил Григорий у дяди Саши.
Тот не сразу понял его. А поняв, вздохнул:
– Одна. Мужик помер. Дочка была... Где-то...
– А зачем она копает, через силу?
– А как же... Картошку сажает.
– Слушай, – сказал Григорий товарищу.– Давай ей поможем. Посадим эту проклятую картошку, чего она мучается, – болезненно сморщился он.
– Давай, – легко согласился товарищ, – давай поможем.
Они отворили калитку и вместе с дядей Сашей пошли в огород.
– Вот помощников тебе привёл, – сказал дядя Саша соседке.– Гляди, какая рабсила.
Старая женщина не обрадовалась, а испугалась.
– Нет, нет,– затрясла она головой.– Нечем у меня платить, нечем. Нету денег, ребята.
– Не надо нам никаких денег. Мы просто помочь...
– И самогону я не варю, ребята. Нету...
Насилу ей втолковали.
Вторая лопата нашлась. И дело пошло.
– Во, во! Это по-ударному... Давай, давай! – подзуживал со своего огорода дядя Саша. – Переходи на четвёртую, на ударную скорость.
Погода стояла хорошая, солнце. Разохотились и работали вовсю. И, считай, за два часа землю вскопали и посадили картошку, пять вёдер.
Тётка Варя сначала поверить не могла, потом суматошилась да благодарила. И, конечно, собрала на стол. Чем она могла угостить? Хозяйство было вдовье, старушечье. И бедность, опрятная, но бедность, глядела из углов.
Варёная картошка да огурцы солёные, яишенка с салом. И, конечно, бутылку выставила. Бутылку водки.
– На чёрный день берегу, – объяснила она. – Може, свет не будет гореть. И вот трубу почистить. Колонка, не дай бог, поломается. Кого позови, без бутылки не придут. Вы уж сами откройте, – она стаканчики достала.
Григорий с товарищем переглянулись.
Господи... Да разве можно было пить это горькое стариковское вино... И не пить было нельзя, нельзя было подняться и уйти, хлеба не откушав.
Григорий нашёлся. Он объяснил работу свою, на высоте, при которой водки нельзя и нюхать, сбегал в соседний магазин за пивом. И посидели они, пива выпили. Славно посидели, поговорили. Хозяйка их благодарила, благодарила и доброго им пожелала на семь колен вперёд.
А когда уходили, она заплакала. Стояла у калитки, уже попрощавшись, и слёзы текли по её лицу, и она их промаргивала, улыбаясь виновато, и сглатывала комок, подступающий к горлу.
Эти слёзы Григорий запомнил и ещё дважды заходил к тётке Варе. Почистил бак для воды, покрасил, насос подладил.
Потом он уехал. Уехал и будто забыл этот далёкий посёлок.
Пришла новая весна. И вдруг вспомнилась однажды тётка Варя. Вспомнилась и из головы не уходила. Так ясно виделись Григорию весенняя земля, огород, солнце, синева неба и старая женщина, что из последних сил копает и копает землю. Вот, кажется, сейчас упадёт. Задохнётся и упадёт, ткнувшись головой в мягкую копань. Упадёт и не встанет. Но нет... не падает. Обопрётся на черен лопаты, отдышится – и снова за труды.
Так ясно вспомнился прошлогодний май. Как после трудов за столом сидели, беседовали. И благодарные слёзы у ворот, на прощанье. Но чаще виделось, как копает тётка Варя, мается.
«Да господи, мало ли кто на белом свети мучается», – говорил Григорию трезвый голос. Но сердце помнило, и не хотело забыть тётку Варю, и болело о ней.
Может, виною тому было его собственное сиротство. Горькие дни... Сейчас, издалека, та жизнь казалась Григорию уж не такой и тяжкой. Детдом... ФЗО... С голоду не помер. Вышел в люди. Но сколь было там беды! Как рассказать... И какими прекрасными были счастливые дни.
Молодой моряк повёз их в цирк. Двух ребятишек. Как это случилось?.. Забыто... Но прекрасен был день счастья. И до смерти не забыть радость льдистого мороженого, круглого, на хрустких вафельных пятачках. Имени моряка не забыть – дядя Вася.
Когда учился Григорий в ФЗО и на заводе первую практику проходил, то контролёр тётя Катя пирожками его кормила каждый день. Серые, печёные, с капустой. Он утром лишь глаза открывал – радовался: «Пирожки тётя Катя принесёт...» На завод спешил и знал: «Пирожки тётя Катя...»
А если разобраться, то какие труды? Для моряка – два-три часа да копейки на мороженое. Для тёти Кати – пяток лишних пирожков испечь. Дело невеликое, малое...
Но, боже, какая малость порой нужна человеку для счастья! Мороженое со льдом, пирожок с капустой, вскопанная деляна земли... Как рассказать...
А что ему, Григорию, что для него значит несчастная полсотня на дорогу? Что неделя отпуска? Ещё двадцать дней останется, не считая отгулов. Больше, чем у жены. Да и эта неделя не пропадёт, ведь он отдыхать будет, без завода, на воле. Отдыхать, свежим воздухом дышать. Разве мало?
Промучившись день и другой, Григорий решился. Он ещё не знал, как скажет о своём приезде тётке Варе. Он жене объяснил всё заманчивостью весенней рыбалки на Дону, усталостью, и она поверила. Он взял десять дней отпуска, полсотни рублей на дорогу, удочки собрал немного гостинцев и поехал.
И всё получилось хорошо. Тётке Варе он рассказал о трудной работе, о болезнях, о врачах, которые прописали свежий воздух. А по совести, ведь он немного и соврал. Работал он сварщиком, работал много, газами да гарью дышал день-деньской. И ей-богу, не грех ему было свежего воздуха лишний раз хлебнуть.
Всё получилось хорошо. Тётка Варя поверила, поверили и соседи. И теперь каждый год, по весне, приезжал он сюда всё более своим человеком. Приезжал ровно на неделю и точно в тот срок, когда начинались огородные работы.
В тётки Варином нехитром хозяйстве дел было немного для сильных мужичьих рук. Дел было, как сам Григорий со смехом установил, пять с половиной: посадить в огороде картошку, насос для воды поставить и бак, деревья окопать и подрезать, курам летний загон устроить, почистить печку. Всё остальное – мелочи, хоть и немало набиралось этих мелочей.
Григорий работал неторопливо, некуда было спешить. Поднимался он рано и весь длинный день был на воле. Копал, сажал, чистил курятник, красил бак, возился с насосом или просто сидел, покуривая и поглядывая по сторонам. Малые домики стояли вокруг, низкие заборы, голые дерева, и потому просторно так было, далеко виделось и слышалось всё: шалый воробьиный крик, сорочье стрекотание, мерный голос пёстрого красавца удода, людской говор.
С хозяйкой он беседовал как-то мало, она была не особо разговорчива. А вот соседка тётка Маня любила поговорить.
– Встал, мой хороший? – встречала она его поутру.– За работу принимаешься? Молодец. А я тебе семечков нажарила, погрызи...
Она в первый же приезд беззастенчиво выспросила Григория обо всём.
– Ты, може, одинокий? – интересовалась она.– Или с семьёй плохо живёшь? А болезнь у тебя какая?
Григорий ей всё рассказывал как на духу и про болезнь подробно придумал.
– Ты, може, хочешь, чтобы она тебе дом отказала после смерти? Так у неё дочка есть да племянница.
Григорий после этих слов так откровенно и долго хохотал, что тётка Маня ему поверила:
– Смеись, смеись... Это ты вот такой, простодырый. А люди по-всякому...
Приходил и муж её, дядя Петро, старик глуховатый и рассудительный. Приходил он обычно после газетного чтения, рассказать и поделиться.
– Чего это Картер думает! – кричал он.– Забыл про войну. У нас тоже сила! Как шарахнем! Или он думает в бомбоубежище укрыться? Всё равно достанем! Гитлер тоже укрывался! – После дел международных он к районным переходил.
– Чего ты к человеку пристал?! – сердилась тётка Маня. – Глухая тетеря! С газетами своими! С тобой говорить, горлу лужёную иметь надо!
Григорий её останавливал, заступаясь за старика. Тётка Маня уходила и издали, не стерпев, говорила:
– Это ты жалеешь его. Всех нас, старых дураков, жалеешь, – и начинала плакать.
Любила она поплакать. А может, дело не в этом, просто – старость. Она смерти боялась. Часто заговаривала о ней.
Каждый день перед вечером она приходила в соседкин двор с долгим гостеванием.
– Мой уже ляг,– сообщала она. – Чаю попил, два яичка съел и улёгся. А я не хочу в хату. Так на воле расхорошо.
На воле было хорошо. Рассеянный свет вечерний, тепло, покой. Старые женщины садились на скамейку, и начинался разговор. Немного новостей, а потом долгие рассказы о прошлом, о былом. Далёкое детство, давно умершие матери, ушедшие дети, война и беды, малые радости...
– Как маму схоронили, так меня на хутор и увезли, к дяде. Папа перед смертью как чуял, продал дом и всё поместье. Вот как сейчас помню, денег привёз полмешка. Пять миллионов. Всякие там были. Привёз, говорит – это тебе. А через полмесяца деньги поменялись. Я ими хату обклеивала.
Григорий сидел, слушал и слушал. Чужая жизнь развёртывалась перед ним. Далёкая, к нынешнему дню неприложимая. Но такая понятная жизнь. Он любил эти вечерние часы воспоминаний. Может быть, потому, что в сиротском детстве некому было рассказать.
Разговор шёл обо всём. Как раньше в поле работали. Как хлеб пекли.
– Содвинешь жар в загнётку, присыпешь. И так вот проверишь; мучки немного кинешь на под. Горит – значит рано. А не горит – самое время. Подметёшь хорошенько под и на капустные листья выкладаешь. Понастановишь...
Григорию всё было интересно: как дрожжи варили на хмелинах, как опару готовили. Как ставили тесто для пшеничного, для ржаного. Видя его интерес, тётка Варя говорила с улыбкой:
– Да я тебе испеку. В такой-то печке, конечно, не выйдет. Но попытаем. У Кати хмелины есть, она говорила. Я заварю, и ты поглядишь. И опару. Мы, я помню, пили опару. Кислая такая, вкусная...
Тётка Маня уходила в сумерках.
– Сидим... И ты, мой хороший, сидишь, слушаешь нас, старых дураков. Дай тебе бог...
Много она желала хорошего. Потом уходила. За нею и тётка Варя. А Григорий долго не спал. Всё сидел во дворе. Ночи были разные год от года. Лунные и тёмные. Но всегда тишина вокруг лежала, покой. Собака забрешет, кто-то засмеётся молодо, чей-то говор невнятный – и всё. Лягушечьи трели вдали, редкий крик ночной птицы.
Кажется, ещё никогда в жизни, за сорок лет своих, Григорий не сиживал вот так ночью, один, в спокойном раздумье. Как хорошо думалось и как светло... Думалось о детях, о дочери, о сыне. Григорий загадывал, что когда сын немного повзрослеет, надо привезти его сюда. Приехать вместе. Не рассказывать ничего. Как рассказать... а просто приехать, пожить неделю, пусть поработает и поймёт. Он должен понять. И мужчине это надо, потому что мужики, особенно по молодости, бывают жестокими. А надо, чтобы он кого-то жалел, тогда не будет жестокости.
Григорий думал о жизни своей и видел её далеко вперёд. Прошлую оглядывал, пытаясь переиначить. Переиначить невозможно. Но кто запретит помечтать? И в мечтах он строил иногда другую жизнь. В неё он забирал жену свою – другой не надо – и детей. Но часто менял работу. Хотелось ему агрономом стать... или лесником. Нет, не одиноко жить, а с людьми, но работать в лесу, руками, на свежем воздухе. Хотя, по правде говоря, он не столь уж и хаял свою нынешнюю профессию сварщика. Он знал её и любил и потаясь, но гордился, что он – хороший сварщик. Он всё мог сделать: намертво проварить полумётровую болванку или рыболовный крючок к блесне «прилепить», тонкая работа, почти невозможная, а он делал такое. Об этом рассказывали по заводу.
А лесничество, что ж... Там ведь тоже нелегко. И какой-нибудь человек, лесник, может, тоже мечтает о чём-то другом. Как угодить...
Не хотелось спать. Прошедший день, только что прожитый, уже казался далёкой сказкой. Щебет ласточек... Их высокий, стремительный лёт. Как давно он не видел ласточек! А теперь они строились рядом, под кухонной застрехой. И целый день щебетали рядом.
А высоко в небе, в далёкой синеве тоже день-деньской нежный перезвон золотистых щуров слышался. Их было в этому году множество. И они все позванивали, позванивали в небесной вышине с утра до ночи.
Трудно было уйти от такого дня. И так хорошо думалось, что не хотелось спать. Будет ещё время выспаться, будет.
Григорий выходил за ворота. Узкий серпик золотистого месяца висел в небе, а рядом – звезда золотая. Приземистый клён листьев ещё не распустил. Но зацвёл. И теперь ночью можно было тронуть рукой шёлковые, ласковые, как ребячьи волосы, пряди кленового цвета.
Он стоял у ворот, не решаясь уйти дальше. Ведь в растворённом доме тётка Варя спала. Да и куда идти? И так хорошо стоять, думать.
Он целый год потом вспоминал эти ночи. И многое из передуманного помогало жить.
И он твёрдо знал, что каждый год будет приезжать сюда, пока не помрёт тётка Варя. А уж помрёт, тогда незачем. Хотя и жаль... Но когда это будет...
Десять дней отпуска. Два дня в дороге – туда и обратно. Сутки на всякий случай, в запас.
Заводские друзья всегда расспрашивали о весенней рыбалке на Дону. И он рассказывал про Дон, про рыбацкие удачи. Правды он никому не говорил. Даже жене. Не то чтобы он не верил ей... Но как рассказать...