Человеческому обществу свойственно сословное строение, и каждый выполняет в нём какую-то определенную социальную роль. Есть так называемое «высшее сословие», от представителей которого ожидают порядочности и честности. Но так ли это на самом деле? Именно проблему непорядочности и бесчестья некоторых высокостоящих людей, и рассматривает Константин Паустовский в своем тексте.
Автор повествует нам о том, как однажды подруга главного героя, медсестра Лёля, отправила его передать ее дяде-профессору золотые наручные часы и письмо, в котором она просила дядюшку приютить его. Писатель также подмечает, что главного героя сразу же встретили с прохладцей. Более того, профессор с женой спокойно обсуждают между собой «опрометчивый» поступок племянницы, отправившей посылку через «ненадежного» солдата, тем самым унижая честь и достоинство последнего. Таким образом, автор хочет донести до нас, что якобы «порядочное» семейство профессоров совершило донельзя подлый и низкий поступок, нанеся глубокое оскорбление простому солдату и даже не осознав этого.
Казалось бы, на этом моменте можно было бы уже поставить точку, но писатель рассказывает о том, что произошло дальше.
Паустовский ведает нам, как задетый за живое рассказчик уходит разгневанный, громко хлопнув дверью, чем провоцирует недовольство всей профессорской семьи. Они кричат ему вслед проклятия, а сам профессор угрожает главному герою полицией, в ответ на что тот с изрядной долей иронии, даже сарказма, называет его «научным светилом». Посредством данного отрывка автор позволяет нам увидеть, что ни до достопочтенного Петра Петровича, ни до остального семейства не доходит, какие низость и подлость они проявили, судача о своей племяннице и сплетничая о человеке, которого увидели впервые.
Позиция автора состоит в том, что порядочность, вопреки заблуждениям, не всегда свойственна людям, имеющим достаточно высокие положение и статус в обществе.
Я разделяю точку зрения автора и также считаю, что порядочность не зависит от того, на какой ступеньке социальной лестницы находится человек. В доказательство своей позиции я могу привести Алексея Швабрина из повести Пушкина «Капитанская дочка». Несмотря на дворянское происхождение и статус элитного гвардейца, Швабрин не обладал и толикой дворянского благородства, а потому, когда Емельян Пугачев ворвался в Белогорскую крепость и одержал победу, «доблестный» гвардеец без зазрения совести переприсягнул на верность главарю восстания. Другим примером может послужить Селиван, главный герой рассказа Николая Лескова «Пугало». Статус мещанина и репутация вора и разбойника не помешали ему поступить честно и благородно, вернув тетушке рассказчика забытую шкатулку с деньгами нетронутой, что показывает его невероятную порядочность.
Чтобы подвести итог своим рассуждениям, я хотел бы еще раз сказать, что на порядочность человека влияют не общественный статус и уровень его богатства, но его моральные установки, заложенные ещё в детстве.
Однажды меня послали из Бреста в Москву за медикаментами. Врачи, сёстры и санитары надавали мне множество поручений и писем. В то время все старались переправлять письма с оказией, чтобы избежать военной цензуры. Лёля дала мне свои золотые часики и просила передать их в Москве своему дяде, профессору. Золотые эти наручные часики смущали Лёлю. Они были, конечно, совсем ни к чему в санитарном поезде. Лёля дала мне, кроме того, письмо к дядюшке. В нём она писала обо мне много хорошего и просила профессора приютить меня, если понадобится. Я разыскал в Москве квартиру уважаемого профессора и позвонил. Мне долго не открывали. Потом из-за двери недовольный женский голос расспросил меня, кто я и по какому делу. Дверь открыла пожилая горничная с косоглазым лицом. За ней стояла высокая, величественная, как памятник, старая дама в белоснежной крахмальной кофточке с чёрным галстуком-бабочкой — жена профессора. Седые её волосы были подняты надменным валиком и блестели так же, как и стёкла её пенсне. Она стояла, загораживая дверь в столовую. Там семья профессора пила, позванивая ложечками, утренний кофе. Я передал профессорше коробочку с часами и письмо. Подождите здесь, — сказала она и вышла в столовую, выразительно взглянув на горничную. Та тотчас начала вытирать в передней пыль с полированного столика, давно уже к тому времени вытертого и нестерпимо блестевшего. Кто там звонил? — спросил из столовой скрипучий старческий голос. — Что нужно? Представь, — ответила профессорша, шурша бумагой (очевидно, она вскрывала пакет), — Лёля и на войне осталась такой же сумасбродкой, какой и была. Прислала золотые часы. С каким-то солдатом. Какая всё-таки неосторожность. Вся в мать! Угу! — промычал профессор. Очевидно, рот у него был набит едой. — Ничего не стоило прикарманить. Вообще я Лёлю не понимаю, — снова сказала профессорша. — Вот пишет, просит его приютить. К чему это? Где приютить? На кухне у нас спит Паша. Только этого не хватало, — промычал профессор. — Дай ему рубль и выпроводи его. Пора Лёле знать, что я терпеть не могу посторонних людей. Неловко всё-таки рубль, — сказала с сомнением профессорша. — Как ты думаешь, Пётр Петрович? Ну, тогда вышли ему два рубля. Я распахнул дверь на лестницу, вышел и захлопнул дверь так сильно, что в профессорской квартире что-то упало и разбилось с протяжным звоном. На площадке я остановился. Тотчас дверь приоткрылась через цепочку. 3а горничной, придерживавшей дверь, стояла вся профессорская семья: надменная профессорша, студент с лошадиным лицом и старый профессор с измятой салфеткой, засунутой за манишку. На салфетке были пятна от яичного желтка. Ты чего безобразничаешь? — прокричала в щёлку горничная. — А ещё солдат с фронта! 3ащитник Отечества! Передай своим господам, — сказал я, — что они скоты. Тут в передней началась невнятная толкотня. Студент подскочил к двери и схватился за цепочку, но профессорша его оттащила. Геня, оставь! — крикнула она. — Он тебя убьёт. Они привыкли всех убивать на фронте. Тогда вперёд протолкался старый профессор. Чисто вымытая его бородка тряслась от негодования. Он крикнул в щёлку, приложив руки трубочкой ко рту: Хулиган! Я в полицию тебя отправлю! Эх вы! — сказал я. — Научное светило! Профессорша оттащила почтенного старичка и захлопнула дверь. С тех пор у меня на всю жизнь осталось недоверие к так называемым «жрецам науки», к псевдоучёным, к племени людей, которые безмерно кичатся своей учёностью, а в жизни остаются обывателями и пошляками. Есть много видов пошлости, не замечаемых нами. Даже такой безошибочный «уловитель» пошлости, как Чехов, не мог описать всех её проявлений.