Одной из проблем, поставленных в тексте Б. Л. Васильева, является проблема проявления человечности на войне. Актуальной эта нравственная проблема была всегда, потому что жизнь должна основываться на человечности в любое время: в тихое ли, спокойное ли или во время разногласий.
Писатель рассказывает о том, как солдат во время Великой Отечественной войны не убил вражеского солдата, а отпустил его. Немец оказался караульным — охранял вход и выход из казематов крепости, и когда была возможность убить Плужникова, немец этого не сделал. Узнав из перевода девушки о судьбе немца, Плужников проявил к нему жалость. Девушка радовалась тому, что Плужников сохранил в себе человечность. Он не застрелил старика не только для нее, но и «для своей совести, которая хотела остаться чистой». Плужников не хотел уподобляться фашистам.
Автор доносит мысль о том, что и во время экстремальных ситуаций человек не озлобляется, не становится жестоким. Он считает, что насколько же нравственно силен человек, если он может понять другого — тем более, врага, насколько же он совестлив.
Свое согласие с авторской позицией хочу подтвердить высказыванием писателя В. М. Шукшина в книге «Вопросы к самому себе»: «Мера всех ценностей жизни — Человечность».
О том, как немецкий охранник сочувствовал советскому пленному, рассказывает К. Д. Воробьев в произведении «Немец в валенках». У того и у другого были обморожены ноги. Это состояние и сблизило их. Сначала немец предложил ему закурить, потом начал носить хлеб. Охранника вскоре арестовали и начали допрашивать, кому он носил еду. Когда Александр вспоминал этого немца, то думал о том, жив ли он и как у него с ногами, потому что через такую же боль прошел и он сам. Вот так сочувствие может объединить врагов.
О том, как советский человек — рабочий Лёшка, бывший фронтовик — поделился хлебом с пленным, несмотря на то, что семья сама жила впроголодь, говорится в рассказе В. П. Астафьева «Последний кусок хлеба». Когда пленных немцев отправляли на поезде домой, то один из них зашёл в дом попросить воды. Хозяин дома сначала разговаривал с ним сердито, а потом начал спрашивать о больных руках, угостил вареной картошкой. Немец показал Лешка фотографию с семьей. Он пожалел Лёшку, что трудно им будет жить с ребёночком. Потом Лешка положил немцу в котелок оставшиеся картофелины и последний кусок хлеба. Так два бывших врага нашли взаимопонимание и сочувствовали друг другу.
Примеры проявления человечности во время войны не единичны. Человек способен сохранять заботливое отношение к другим, и даже к врагам, и даже в самое тяжёлое для него время.
Встреча произошла неожиданно. Два немца, мирно разговаривая, вышли на Плужникова из-за уцелевшей стены. Карабины висели за плечами, но даже если бы они держали их в руках, Плужников и тогда успел бы выстрелить первым. Он уже выработал в себе молниеносную реакцию, и только она до сих пор спасала его. А второго немца спасла случайность, которая могла стоить Плужникову жизни. Его автомат выпустил короткую очередь, первый немец рухнул на кирпичи, а патрон перекосило при подаче. Пока Плужников судорожно дёргал затвор, второй немец мог бы давно прикончить его или убежать, но вместо этого он упал на колени. И покорно ждал, пока Плужников вышибет застрявший патрон. — Комм, — сказал Плужников, указав автоматом, куда следовало идти. Они перебежали через двор, пробрались в подземелья, и немец первым влез в тускло освещённый каземат. И здесь вдруг остановился, увидев девушку у длинного дощатого стола. Немец заговорил громким плачущим голосом, захлёбываясь и глотая слова. Протягивая вперёд дрожавшие руки, показывая ладони то Мирре, то Плужникову. — Ничего не понимаю, — растерянно сказал Плужников. — Тарахтит. — Рабочий он, — сообразила Мирра, — видишь, руки показывает? — Дела, — озадаченно протянул Плужников. — Может, он наших пленных охраняет? Мирра перевела вопрос. Немец слушал, часто кивая, и разразился длинной тирадой, как только она замолчала. — Пленных охраняют другие, — не очень. уверенно переводила девушка. — Им приказано охранять входы и выходы из крепости. Они — караульная команда. Он — настоящий немец, а крепость штурмовали австрияки из сорок пятой дивизии, земляки самого фюрера. А он — рабочий, мобилизован в апреле... Немец опять что-то затараторил, замахал руками. Потом вдруг торжественно погрозил пальцем Мирре и неторопливо, важно достал из кармана чёрный пакет, склеенный из автомобильной резины. Вытащил из пакета четыре фотографии и положил на стол. — Дети, — вздохнула Мирра. — Детишек своих кажет. Плужников поднялся, взял- автомат: — Комм! Немец, пошатываясь, постоял у стола и медленно пошёл к лазу. Они оба знали, что им предстоит. Немец брёл, тяжело волоча ноги, трясущимися руками всё обирая и обирая полы мятого мундира. Спина его вдруг начала потеть, по мундиру поползло тёмное пятно. А Плужникову предстояло убить его. Вывести наверх и в упор шарахнуть из автомата в эту вдруг вспотевшую сутулую спину. Спину, которая прикрывала троих детей. Конечно же, этот немец не хотел воевать, конечно же, не своей охотой забрёл он в эти страшные развалины, пропахшие дымом, копотью и человеческой гнилью. Конечно, нет. Плужников всё это понимал и, понимая, беспощадно гнал вперёд. — Шнель! Шнель! Немец сделал шаг, ноги его подломились, и он упал на колени. Плужников ткнул его дулом автомата, немец мягко перевалился на бок и, скорчившись, замер... Мирра стояла в подземелье, смотрела на уже невидимую в темноте дыру и с ужасом ждала выстрела. А выстрелов всё не было и не было... В дыре зашуршало, и сверху спрыгнул Плужников и сразу почувствовал, что она стоит рядом. — 3наешь, оказывается, я не могу выстрелить в человека. Прохладные руки нащупали его голову, притянули к себе. Щекой он ощутил её щеку: она была мокрой от слёз. — Я боялась. Боялась, что ты застрелишь этого старика. — Она вдруг крепко обняла его, несколько раз торопливо поцеловала. — Спасибо тебе, спасибо, спасибо. (5б)Ты ведь для меня это сделал? Он хотел сказать, что действительно сделал это для неё, но не сказал, потому что он не застрелил этого немца всё-таки для себя. Для своей совести, которая хотела остаться чистой. Несмотря ни на что.