Русский писатель В. П. Астафьев рассматривает проблему отношения к судьбе деревни.
Автор пишет о таком явлении, как исчезновение деревень на территории России. Некоторым деревням по тысяче лет. У каждой своя продолжительная история жизни. И вдруг деревня умирает. В. П. Астафьев описывает дома в умерших деревнях.
Автор выражает своё отношение к рассматриваемой проблеме с помощью восклицательного предложения: «Ох, какое это зрелище!», в котором есть междометие, обозначающее чувство испуга, беды. Писатель признаётся, что к такому зрелищу «не притерпеться, не привыкнуть».
Я понимаю авторскую боль. По ряду причин, объективных и субъективных, люди покидают деревни, посёлки. Сельский край вымирает. Неимоверно много в истории России можно насчитать таких крутых поворотов.
О том, каким стал дорогой поэту деревенский мир в 1914 году, когда шла первая мировая война, описал поэт Сергей Есенин в стихотворении «Край ты мой заброшенный». Деревня опустела, напоминает пустырь. Всё кругом безлюдно. Травы остались нескошенными. Избы покосились. Вороны бились в окна пустых изб. Всё это вызывало ощущение беды. Чувствуется авторская горечь и печаль, авторское уныние. Как будто пусто стало и в душе поэта.
Прощались с деревней и с островом, на котором она находится, жители Матёры. О том, как умирала деревня, которая должна быть затоплена в связи со строительством электростанции, рассказал писатель В. Распутин в повести «Прощание с Матёрой». Жители не хотели смерти деревни. Теперь в Матёре постоянно жили только старики и старухи. Они старались «сохранять во всем жилой дух и оберегать деревню от излишнего запустения». Старики всё тянули, не трогались, как будто перед смертью старались надышаться родным воздухом. Старые женщины: Дарья, Настасья, Сима — все они жили одной мыслью — «кто ж старое дерево пересаживает?». Однажды работники санитарной бригады по приказу властей снесли на кладбище все кресты, оградки в одну кучу, чтобы сжечь. Старые женщины, узнав об этом, отстояли обезображенное кладбище и потом восстановили его. Дарья часто выходила на простор и всё смотрела и не могла наглядеться на Матёру. Она пыталась ответить на вопрос, как она будет жить дальше, и не находила ответа. Женщина задумывалась над тем, неужели Матера отслужила свой век. А ведь она могла бы ещё служить человеку, таким богатым был этот край.
Судьба глубинки России в её истории большей частью была несчастной. Такую долю деревни понимали многие известные люди нашей страны, и их боль доходит и до нас, их потомков. Хочется, чтобы не появлялись никакие причины, приводящие к исчезновению деревенского быта, чтобы сельский край никогда не умирал.
Я заглянул в окно покинутой избы. В ней еще не побывали городские браконьеры, и три старенькие иконы тускло отсвечивали святыми ликами в переднем углу. Крашеные полы в горнице, в середней и в кути были чисто вымыты, русская печь закрыта заслонкой, верх печи был задернут выцветшей ситцевой занавеской. На припечке опрокинуты чугунки, сковорода, в подпечье - ухваты, кочерга, сковородник, и прямо к припечью сложено беремя сухих дров, уже тронутых по белой бересте пылью. В этой местности дрова заготавливают весной, большей частью ольховые и березовые. За лето они высыхают до звона, и звонкие, чистые поленья радостно нести в дом, радостно горят они в печи.
Здесь жили хозяева! Настоящие. Покидая родной дом из-за жизненных ли обстоятельств, по зову ли детей или в силу все сметающей на пути урбанизации, они не теряли веры, что в их дом кто-то придет не браконьером и бродягой - жителем придет, и с крестьянской обстоятельностью приготовили для него все необходимое… Затопи печь, путник или новопоселенец, согрей избу - и в ней живой дух поселится, и ночуй, живи в этом обихоженном доме.
А через дорогу, уже затянутую ромашкой, травой муравой, одуванчиком и подорожником, изба распахнута настежь. Ворота сорваны с петель, створки уронены, проросли в щелях травой, жерди упали, поленницы свалены, козлина опрокинута вниз "рогами", валяются обломок пилы, колун, мясорубка, и всякого железа, тряпья, хомутов, колес - ступить некуда. В самой избе кавардак невообразимый. На столе после еды все брошено, чашки, ложки, кружки заплесневели. Меж ними птичий и мышиный помет, на полу иссохшая и погнившая картошка, воняет кадка с прокисшей капустой, по окнам горшки с умершими цветами. Везде и всюду грязное перо, начатые и брошенные клубки ниток, поломанное ружье, пустые гильзы, подполье черным зевом испускает гнилой дух овощей, печка закопчена и скособочена, порванные тетради и книжки валяются по полу, и всюду бутылки, бутылки, из-под бормотухи и водки, большие и маленькие, битые и целые, - отсюда не выселялись, помолясь у порога и поклонившись покидаемому отеческому углу, здесь не было ни Бога, ни памяти, отсюда отступали, драпали с пьяной ухарской удалью, и жительница этого дома небось плюнула с порога в захламленную избу с презрением: «Хватит! Поворочала! Теперь в городе жить стану, как барыня!..»