Русский писатель А. П. Платонов затрагивает проблему влияния войны на человека.
В годы войны солдат встретил двух подростков, которые пахали землю без лошадей. Он узнал, как война повлияла на них и на жителей села. Подростки использовали уцелевшие крылья мельницы, силу ветра и веревки. Этому их научил дед Кондрат. Один — инвалид, другой — слаборазвитый, больной, они старались для всего села. Им ещё предстояла работа — привезти зерно для посева. Подросткам тяжело, но они не потеряли веры в себя, в людей. Они считают себя уже взрослыми, которые должны кормить стариков и детишек.
Читатель чувствует: в этом событии участвует и сам автор. Он незримо присутствует тут. Он так же, как и солдат, сочувствовал этим людям, спрашивал, проживут ли они. Он помог сухорукому — взялся за плуг, а тот отдохнул. Солдату не хотелось расставаться с ними. Когда он собрался уходить, то поцеловал сухорукого. Его и подростков объединило одно: все стремились к миру, все его хотели и приближали.
Люди ХХI века, и я в том числе, знают, что Великая Отечественная война значительно ухудшила жизнь людей в тылу. Они остались без пропитания, без помощи, у них пошатнулось здоровье. Подростки становились на место взрослых и решали многие вопросы. Престарелый человек становился председателем, а пятнадцатилетний — заместителем. Всегда думается о том, что всё-таки война не сломила их совсем. Если бы я была на месте рассказчика, то постаралась бы тоже помочь.
О беременной женщине, которая в годы войны осталась на сгоревшем хуторе одна и выживала в неимоверных условиях, рассказал писатель В. А. Закруткин в повести «Матерь человеческая». Мария не хотела жить без мужа и сына, но мысли о неродившемся ребенке спасали её. Мария не просто заготавливала овощи и зерно, она, воспитанная на социалистических принципах ответственности, думала о том, как будет отчитываться перед людьми. Находя вещи, необходимые для жизни, она приспосабливалась к условиям выживания. Война не сделала её жестокой: она заботилась о раненом юноше-немце, приютила детей-сирот и животных. Война принесла горе этой женщине, но она сумела выжить сама и дала возможность жить и другим.
О горьких думах солдата, которого отпустили домой на четыре часа, пишет А. В. Митяев в рассказе «Отпуск на 4 часа». От деревни Яблонцы осталось пепелище. Где же родные? На этот вопрос он сам придумывал ответы. Пожар, а не бомбежка. Значит, успели скрыться в лесу. Встретила его только кошка Дунюшка, которая и проводила его до околицы. А сообщить о себе он решил так: оставил вещмешок с продуктами в печке и на ней написал сообщение о себе. Это письмо семья прочитала, когда он был уже далеко и их часть гнала фашистов. Тоскливые думы навевала война, готовила долгие разлуки.
Война несла людям смерть, муки, страдания, разлуку с родными, раннее, не по годам, взросление детишек. Война отбирала у детей родителей, у родителей детей. Люди должны всегда помнить, что война — это самое большое несчастье на земле.
Иду я обратно к переднему краю и чувствую, что блуждаю. Однако иду пока, чтоб найти место, где верно будет спросить.
И вижу я ветряную мельницу при дороге. В сторону от мельницы было недавно какое-то село, но оно погорело в уголь, и ничего там более нету. Но мельница тихо кружится по воздуху. Неужели, думаю, там помол идет? Мне веселее стало на сердце, что люди опять зерно на хлеб мелют и война ушла от них. Значит, думаю, нужно солдату вперед скорее ходить, потому что позади него для народа настает мир и трудолюбие.
Подле мельницы я увидел, как крестьянин пашет землю. Я остановился и долго глядел на него: мне нравится хлебная работа в поле. Крестьянин был малорослый и шел за однолемешным плугом натужливо, как неумелый или непривычный. Тут я сразу сообразил один непорядок, а сначала его не обнаружил. Впереди плуга не было лошади, а плуг шел вперед и пахал, имея направление вперед на мельницу. Я тогда подошел к пахарю ближе на проверку, чтобы узнать всю систему его орудия. На подходе к нему я увидел, что к плугу спереди упряжены две веревки, а далее они свиты в одно целое и та цельная веревка уходила по земле в помещение мельницы. Эта веревка делала плугу натяжение и тихим ходом волокла его. А за плугом шел малый лет не более пятнадцати и держал плуг за рукоятку одной своей правой рукой, а левая рука у него висела вдоль тела.
Я подошел к пахарю и спросил у него, чей он сам и где проживает. Пахарю и правда шел шестнадцатый год, и он был сухорукий: потому он и пахал с натужением. Мельница находилась близко от пахоты – саженей в двадцать всего, а далее пахать не хватало надежной веревки.
Заинтересовавшись, я пошел на мельницу и узнал весь способ запашки сухорукого малого. Дело было простое, однако же по рассудку и по нужде правильное. Внутри мельницы другой конец той рабочей веревки наматывался на вал, что крутил мельничный верхний жернов. Теперь жернов был поднят над нижним лежачим камнем и гудел вхолостую. А веревка, накручивалась на вал и тянула пахотный плужок. Тут же по верхнему жернову неугомонно ходил навстречу круга другой человек; он сматывал веревку обратно и бросал ее наземь, а на валу он оставлял три либо четыре кольца веревки, чтобы шло натяжение плуга.
Малый на мельнице тоже был молодой, но на вид истощалый и немощный.
Я опять направился наружу. Скоро плуг подошел близко к мельнице, и сухорукий малый сделал отцепку, и упряжка уползла в мельницу, а плужок остановился в почве.
Отощалый малый вышел с мельницы и поволок из нее за собой другой конец веревки. Потом вместе с пахарем они вдвоем поворотили плуг и покатили его обратно в дальний край пашни, чтоб упрячь плуг и начать свежую борозду.
Они, оказывается, мягчили почву под огород. Немцы угнали из их села всех годных людей, а на месте оставили только малолетних детей и престарелых стариков и старух. Сухорукого немцы не взяли по его инвалидности, а того малого, что на мельнице, оставили помирать как чахоточного. Прежде тот чахоточным не был, он заморился здесь на немецких военных работах; там он сильно остудился, работал некормленым, терпел поругание и начал с тех пор чахнуть.
– Нас тут двое работников на всем нашем погорелом селе, – сказал мне сухорукий. – Мы одни и можем еще терпеть работу, а у других силы нету – они маленькие дети. А старым каждому по семьдесят лет и поболее. Вот мы и делаем вдвоем запашку на всех. Мы здесь посеем огородные культуры.
– А сколько ж у вас всего-то душ едоков? – спросил я.
– Всего-то немного: сорок три души осталось, – сообщил мне сухорукий. – Нам бы только до лета дожить... Но мы доживем: нам зерновую ссуду дали. Как покончим пашню, так тележку на шариковых подшипниках начнем делать – легче будет, а то силы мало: у меня одна рука, у того грудь болит... Нам зерно надо с базы возить – от нас тридцать два километра.
– А лошадей или скотины неужели ни одной головы не осталось? – спросил я.
– Не осталось, – сказал мне он. – Скотину немцы поели, лошади пали на ихней работе, а последних пятерых коней и племенного жеребца они с собой угнали.
– Проживете теперь? – спросил я у него.
– Отдышимся, – сказал мне парень. – У нас желание есть, видишь – пашем вот вдвоем да ветер нам на помощь, а то бы в один лемех впрягать надо душ десять – пятнадцать, а где их взять!..
– А это кто же вам придумал такую пахоту? – спросил я.
– Дед у нас один есть, Кондрат Ефимович, он говорит – всю вселенную знает. Он нам сказал – как надо, а мы сделали. С ним не помрешь. Он у нас теперь председатель, а я у него заместитель.
Однако мне, как солдату, некогда было далее на месте оставаться. Слова да гуторы доведут до каморы. И жалко мне было сразу разлучаться с этим пахарем. Тогда – что же мне делать? – я поцеловался с ним на прощанье, чувствуя братство нашего народа: он был хлебопашец, а я солдат. Он кормит мир, а я берегу его от смертного немца. Мы с пахарем живем одним делом.