«Как нелегка участь солдата на войне!», — утверждает известный поэт и литератор Б. Окуджава. Особенно, если он новичок.
Автор явно вспоминает испытания, которые выпали на его долю во время войны. Чувства, которые он испытывает при выполнении первого своего боевого задания, глубоки и нелегко пережиты восемнадцатилетним солдатом. Один в моздокской степи, он растерялся и плачет. Как совсем недавно плакал, когда расстался с любимой девушкой.
Больше всего он переживает, что не выполнит задание командира — не донесёт в полк пакет. И за это его поставят к стенке. Но больше смерти он боится позора, того позора, который испытают его близкие, прочитав извещение со словами: «Ваш сын оказался трусом…».
Мина, которая может убить его, конечно страшна парню, но утешает его тогда другое извещение о смерти: «Ваш сын пал смертью храбрых при выполнении оперативного задания.
Рой тяжких мыслей шевелится в голове солдата. Он неопытный, несильный, неловкий, как Коля Гринченко. Вот то бы давно донес, а не блуждал в этой степи, и давно бы пил чай из кружки. «Но его участь другая», — тоскливо думает солдат и упорно пробирается по степи.
На его солдатское счастье, боевой дозор доставил его в штаб командира полка. Но и тогда радость от выполнения задания не захлестнула ещё бойца. Он стоит перед командиром «маленьким, тщедушным», с грустью смотрит на худые, «не очень античные ноги». Понимает, что он смешон всем своим обликом: маленький в огромных солдатских ботинках. Но смеется тихонько совсем только красивая связистка. Командир строг и даже зол. Требует передать, чтобы таких донесений больше не присылали. Выделяет слово таких. И солдат относит его к себе: таких неумелых, неопытных, смешных. Командир отчитывает бойца, учит его, как нужно отвечать командиру, как держаться. Но молодой воин опять забывает обязательное слово «есть!» и говорит: «Я знаю».
Дорога обратно не кажется ему совсем такой опасной, и тоскливые мысли не одолевают его в пути. Не пугает ни степь, ни снег, ни тишина. Он уверен, что не собьется с пути. И хотя он по-прежнему ещё чувствует себя неуклюжим, но приобретает силу и бесстрашие. А мечтает теперь только о том, чтобы сменить пилотку, натянутую на уши, на шапку-ушанку. Он дает себе право подумать о заслуженном сне и кружке горячего чая.
Так на войне люди преодолевали себя, обретали силу, становились настоящими воинами. Эту мысль хочет донести до нас Б. Окуджава.
Я согласна с выводом автора. Тем более его мысль подтверждают многие русские писатели. Ведь солдатами не рождаются, ими становятся во время тяжелых испытаний. На войне стал солдатом и командиром Алексей Ястребов, герой повести К. Воробьева «Убиты под Москвой». Молодым курсантом, два месяца назад получившим лейтенантские погоны, пройдя страшные испытания, стал собранным и отважным бойцом и один вышел в бой с танком. И победил.
«Солдатами не рождаются» — так называется роман К. Симонова из трилогии «Живые и мёртвые» о солдатах, прошедших нелегкий путь отступления с боями и ставших отважными защитниками Сталинграда. Именно в испытаниях, преодолевая себя, солдат становится воином.
— Ну что ж, раз так, значит, конец...
— Ну что ж, значит, конец, — неожиданно спокойно согласилась она. И быстро пошла прочь. И тогда я заплакал — ведь она уходила. И утирал слезы ладонью.
Второй раз я плачу сейчас здесь, в моздокской степи. Я несу командиру полка очень ответственный пакет. Черт его знает, где он, этот командир полка! Песчаные холмы похожи один на другой. Ночь. А я второй день на передовой. А за невыполнение задания — расстрел. А мне восемнадцать лет.
Кто это сказал о расстреле? Это Коля Гринченко сказал, когда я отправлялся. У него была красивая улыбка, когда он говорил об этом.
— Держись, а не то кокнут, и все...
Приставят меня к стенке. Впрочем, какие здесь стены.
И я утираю слезы. «Ваш сын оказался трусом и... » Так будет начинаться извещение... Ну почему это именно меня послали с пакетом? Вот Коля Гринченко — такой сильный, ловкий парень. Он бы уже давно добрался. Сидел бы сейчас в теплой землянке штаба полка. Пил бы чай из кружки. Подмигивал бы связисткам и улыбался красивым ртом.
А вдруг сейчас ухнет мина? Отыщут меня утром. Командир полка скажет командиру батареи:
— Что же это вы, лейтенант Бураков, неопытного солдата послали? Не дали осмотреться человеку, привыкнуть. Вот из-за вашего равнодушия погиб хороший человек.
«Ваш сын пал смертью храбрых при выполнении ответственного оперативного задания... » Так будет начинаться извещение...
— Эй, куда идешь?
Это мне кричат. Я вижу там окопчик, и из него мне рукой машут. Мало ли куда я иду?
— Стой! — кричат за спиною. Останавливаюсь. Подхожу. Кто-то с силой втягивает меня в окопчик за рукав.
— Куда шел? — зло спрашивают. Я объясняю.
— А ты знаешь, что там немцы? Еще бы сто метров... Мне объясняют. Это наш передовой дозор, оказывается. Потом меня долго ведут в землянку. Командир полка читает донесение и посматривает на меня. И я чувствую[357] себя тщедушным и маленьким. Я смотрю на свои не очень античные ноги, тоненькие, в обмотках. И на здоровенные солдатские ботинки. Все это, должно быть, очень смешно. Но никто не смеется. И красивая связистка смотрит мимо меня. Конечно, если бы я был в сапогах, в лихой офицерской шинели... Хоть бы дали чаю. Я бы посидел за этим столом из ящика. Я бы сказал этой красавице о чем-нибудь таком... Конечно, у меня такой вид...
— Идите на батарею, — зло говорит командир полка, — и скажите вашему командиру, чтобы он таких донесений больше не посылал.
Он делает ударение на слове «таких».
— Хорошо, — говорю я.
И слышу тихий смех красивой связистки. Она смотрит на меня и смеется.
— Вы давно в армии? — спрашивает полковник.
— Месяц.
— В армии нужно отвечать не «хорошо», а «есть»... и потом, это... носки вместе, пятки врозь...
— Сено-солома, — говорит кто-то из темного угла.
— Я знаю, — говорю я.
И выхожу. Почти бегу. Опять степь. Идет снег. И тишина. Как-то даже не верится, что это фронт, передовая, что рядом опасность. Теперь-то уж я не собьюсь с пути.
Представляю, как смешно я выглядел: расставленные ноги, и руки в карманах шинели, и пилотка, натянутая на уши. А эта красавица... И даже чаю не предложили... Коля Гринченко, когда говорит с офицерами, всегда чуть улыбается. И очень изящно козыряет и говорит при этом: «Так точно». А мне слышится: «Приказывай, приказывай. Я-то тебя насквозь вижу». Он-то видит. А ботинки у меня здоровенные. Это даже хорошо. Увесистая мужская нога. И снег хрустит. Мне бы только шапку-ушанку, и я не выглядел бы таким жалким. Вот сейчас приду, доложу. Напьюсь горячего чаю. Посплю. Теперь я имею право.
За спиной у меня автомат, на боку — две гранаты, с другого бока — противогаз. Очень воинственный вид. Очень. Кто-то сказал, что воинственность — признак трусости. А я [358] трус? Когда в восьмом классе мы поссорились с Володькой Амиловым, я первый крикнул ему:
— Давай стыкнемся! — и мне стало страшно.
Но мы пошли за школу. И товарищи окружили нас. Он первый ударил меня по руке.
— Ах так?! — крикнул я и толкнул его в плечо. Потом мы долго ругали друг друга, не решаясь напасть. И вдруг мне стало смешно, и я сказал ему:
— Послушай, ну я дам тебе в рыло...
— Дай, дай! — крикнул он и выставил кулаки.
— Или ты мне дашь. Кровь пойдет. Ну какая разница?
Он вдруг успокоился. Мы пожали друг другу руки по всем правилам. Но потом дружбы уже не было.
Трус я?
Вчера на рассвете мы остановились среди этих вот холмов.
— Все, — сказал лейтенант Бураков, — прибыли.
— Что это? — спросили его.
— Это передовая.