К. М. Симонов посвящает свой текст проблеме проявления мужества солдат на войне.
Солдаты, совершающие героические подвиги, обладают мужеством, храбростью, отвагой, доблестью и самоотверженностью. Только нравственный человек способен совершить героический поступок. Автор раскрывает проблему на примере подвига, совершенного группой артиллеристов и их погибшим командиром. Шестаков, будучи старшим по команде, доложил комбригу Серпилину о том, что с боями была выведена из-под Бреста оставшаяся материальная часть — 45-миллимитровая противотанковая пушка. Серпилин сначала не поверил, что через огромное расстояние измученными голодом и дорогой артиллеристами по земле была перетащена пушка. Героический подвиг артиллеристов поразил комбрига. «А мы вот ни одного не переправили», — произнёс он, упрекая самого себя. В самоотверженном поступке солдат проявляется мужество. Действительно, далеко не каждый способен рисковать своей жизнью. В большей степени успех дивизии зависит от военного командира. Так Шестаков повествует о том, что под минным обстрелом погиб их командир дивизии. Но солдаты не сдались. 
Я полностью поддерживаю точку зрения автора. Действительно, мужество, героизм и самоотверженность солдат на войне вызывает восхищение и гордость. Солдаты не жалели себя, рисковали своей жизнью ради Родины, победы в войне. В одном из страшных боев под Ленинградом раненый артиллерист Андрей Корзун заметил, что началось возгорание склада с боеприпасами, грозившее взрыву. Истекая кровью и мучаясь от боли, он дополз до склада. Андрей Корзун накрыл огонь своим телом. Взрыва не случилось. Выжить артиллеристу не удалось. Проявив огромное мужество, Андрей Корзун совершил героический подвиг, вызывающий гордость.
(3)При появлении комбрига все встали, артиллеристы чуть позже других, но всё-таки раньше, чем Хорышев успел подать команду.
(4)– Здравствуйте, товарищи артиллеристы! — сказал Серпилин. (5)— Кто у вас за старшего?
(6)Вперёд шагнул старшина в фуражке со сломанным пополам козырьком и чёрным артиллерийским околышем. (7)На месте одного глаза у него была запухшая рана, а верхнее веко другого глаза подрагивало от напряжения. (8)Но стоял он на земле крепко, словно ноги в драных сапогах были приколочены к ней гвоздями; и руку с оборванным и прожжённым рукавом поднёс к обломанному козырьку, как на пружине; и голосом, густым и сильным, доложил, что он, старшина девятого отдельного противотанкового дивизиона Шестаков, является в настоящее время старшим по команде, выведя с боями оставшуюся материальную часть из-под города Бреста.
(9)– Откуда, откуда? — переспросил Серпилин, которому показалось, что он ослышался.
(10)– Из-под города Бреста, где в полном составе дивизиона был принят первый бой с фашистами, — не сказал, а отрубил старшина.
(11)Наступило молчание.
(12)Серпилин смотрел на артиллеристов, соображая, может ли быть правдой то, что он только что услышал. (13)И чем дольше он на них смотрел, тем всё яснее становилось ему, что именно эта невероятная история и есть самая настоящая правда, а то, что пишут немцы в своих листовках про свою победу, есть только правдоподобная ложь и больше ничего.
(14)Пять почерневших, тронутых голодом лиц, пять пар усталых, натруженных рук, пять измочаленных, грязных, исхлёстанных ветками гимнастёрок, пять немецких, взятых в бою автоматов и пушка, последняя пушка дивизиона, не по небу, а по земле, не чудом, а солдатскими руками перетащенная сюда с границы, за четыреста с лишним вёрст…
(15)– На себе, что ли? — спросил Серпилин, проглотив комок в горле и кивнув на пушку.
(16)Старшина ответил, а остальные, не выдержав, хором поддержали его, что бывало по-разному: шли и на конной тяге, и на руках тащили, и опять разживались лошадьми, и снова на руках…
(17)– А как через водные преграды, здесь, через Днепр, как? — снова спросил Серпилин.
(18)– Плотом, позапрошлой ночью…
(19)– А мы вот ни одного не переправили, — вдруг сказал Серпилин, но хотя он обвёл при этом взглядом всех своих, они почувствовали, что он упрекает сейчас только одного человека — самого себя.
(20)– А что лес прочешут, не побоялись?
(21)– Надоело бояться, товарищ комбриг, пусть нас боятся!
(22)– Так и не прочёсывали?
(23)– Нет, только минами кругом всё закидали. (24)Командира дивизиона насмерть ранили.
(25)– А где он? — быстро спросил Серпилин и, не успев договорить, уже сам понял, где…
(26)В стороне, там, куда повёл глазами старшина, под громадной, старой, до самой верхушки голой сосной желтела только что засыпанная могила; даже немецкий широкий тесак, которым резали дёрн, чтобы обложить могилу, ещё не вынутый, торчал из земли, как непрошеный крест.
(27)На сосне ещё сочилась смолой грубая, крест-накрест зарубка. (28)И ещё две такие же злые зарубки были на соснах справа и слева от могилы, как вызов судьбе, как молчаливое обещание вернуться.
(29)Серпилин подошёл к могиле и, сдёрнув с головы фуражку, долго молча смотрел на землю, словно стараясь увидеть сквозь неё то, чего уже никому и никогда не дано было увидеть, — лицо человека, который с боями довёл от Бреста до этого заднепровского леса всё, что осталось от его дивизиона: пять бойцов и пушку с последним снарядом.
(30)Серпилин никогда не видел этого человека, но ему казалось, что он хорошо знает, какой это человек. (31)Такой, за которым солдаты идут в огонь и в воду, такой, чьё мёртвое тело, жертвуя жизнью, выносят из боя, такой, чьи приказания выполняют и после смерти. (32)Такой, каким надо быть, чтобы вывести эту пушку и этих людей. (33)Но и эти люди, которых он вывел, стоили своего командира. (34)Он был таким, потому что шёл с ними…