Паустовский Константин Георгиевич - русский писатель, автор произведений о природе, исторических повестей, художественных мемуаров.
В данном тексте автор поднимает проблему роли искусства в военные годы и задается вопросом: какова роль искусства во время войны?
Размышляя над данной проблемой, автор обращается к событиям Великой Отечественной войны и описывает обстановку на острове Эзеле в Балтийском море. Паустовский рассказывает, что днём мужчины рыли окопы и отбивали немецкие атаки, а женщины перевязывали раненных бойцов и стирали белье солдатам. Ночью, если не было боя, оставшиеся на острове актеры устраивали бойцам концерты и спектакли. Особое внимание уделялось актрисе Елагиной, в чьей улыбке и глазах солдаты «находили любимые черты», которые они «хранили с первых дней войны, берегли в самом надежном уголке сердца». Этот пример показывает, как благодаря искусству, в памяти людей «просыпаются» воспоминания, которые греют им душу.
К.Г.Паустовский также повествует о скрипаче Егорове. Осколок снаряда порвал струны на скрипке музыканта, осталась только одна. По этой причине Егоров не мог играть на скрипке, о чем он сказал на первом ночном концерте «невидимым зрителям». «А Паганини играл и на одной струне,» - ответил чей-то «молодой неуверенный» голос. После этих слов Егоров смог сыграть на сломанном инструменте: «одна струна запела с такой же силой и нежностью, как могли бы петь все струны». Когда музыкант играл, из-под его закрытых век «сползла слеза», и в глухом лесу «звенела и росла» мелодия Чайковского, и «от ее напева, казалось, разорвется, не выдержит сердце». Эти события автор описывает, чтобы показать, как музыка «пробуждает» в человеке забытые чувства, заставляет плакать.
Оба примера, дополняя друг друга, позволяют Паустовскому показать, что на войне искусство вызывает различные эмоции и переносит солдат в мирное время.
Позиция автора такова: роль искусства на войне велика - оно напоминает человеку о родном доме, мотивирует идти к победе. «Потому что не может не победить наша страна, где люди идут в бой, унося в душе звуки скрипичных песен».
Нельзя не согласиться с К.Г.Паустовским. Действительно, в военное время искусство необходимо, так как помогает солдатам отвлечься от страшных событий, дает силы идти вперед и возвращает жажду жить. В 1942 году Дмитрий Шостакович, который принимал участие в обороне Ленинграда вместе с другими жителями города, закончил работу над Седьмой симфонией. В августе 1942 года симфония была исполнена в Ленинградской филармонии и транслировалась по радио. Она потрясла и вдохновила жителей осаждённого города, дала им силы бороться с фашистами и защищать город. Воодушевление передавалось от одного жителя города к другому и возрождало в людях силу духа и веру в победу.
Обобщая сказанное, можно сделать вывод о том, что в тяжелых боевых условиях очень важно найти место для искусства, которое может сохранить человеческий разум и поможет преодолеть трудности.
Оборона этого полуострова войдет в историю войны как одна из ее величавых страниц. Он прославлен бесстрашием советских людей. Эти люди дрались до последней пули.
Налетали ветры, и неспокойно шумело море. Оно было блестящим и серым, как свежий разрез на свинце. Окончились северные летние ночи, но закаты, как всегда на Эзеле, медленно горели над водой, и сонно шумел сосновый лес, разросшийся на дюнах. Шум сосен не проникал в окопы. Его заглушали взрывы, свист бомб, визг мин и хватающий за сердце рев бомбардировщиков.
Война застала на Эзеле нескольких советских актеров – мужчин и женщин. Днем мужчины вместе с бойцами рыли окопы и отбивали немецкие атаки, а женщины перевязывали раненых и стирали бойцам белье. А ночью, если не было боя, актеры устраивали концерты и спектакли на маленьких полянах в лесу.
«Хорошо, – скажете вы, – конечно, в темноте можно слушать пение или музыку (если актеры поют вполголоса, а музыканты играют под сурдинку, чтобы звуки не долетали до неприятеля), но непонятно, как актеры ухитрялись разыгрывать спектакли в ночном лесу, где мрак плотнее, чем в поле или над открытой водой. Что в этом мраке могли увидеть зрители? Музыканты привыкли играть в темноте, но как же другие актеры?»
А они показывали морякам сцены из Шекспира, Чехова и «Профессора Мамлока» Фридриха Вольфа.
Но война и отсутствие света по ночам создали свои традиции и выдумки. Как только начинался спектакль, зрители наводили на актеров узкие лучи карманных электрических фонариков. Лучи эти все время перелетали, как маленькие огненные птицы, с одного лица на другое, в зависимости от того, кто из актеров в это время говорил. Но чаще всего лучи останавливались на лице молоденькой актрисы Елагиной и подолгу замирали на нем, хотя Елагина и молчала. В ее улыбке, в глазах каждый из моряков находил любимые черты, которые он давно, с первых дней войны, берег в самом надежном уголке сердца.
На Егорова зрители никогда не наводили лучи фонариков. Всегда он играл в темноте, и единственной точкой света, которую он часто видел перед собой, была большая звезда. Она лежала на краю моря, как забытый маяк. Ее не могли погасить залпы тяжелых батарей, не мог задушить желтый дым разрывов. Она сверкала, как напоминание о победе, неизменности мира, будущем покое, и, может быть, за это моряки и актеры полюбили эту звезду и прозвали ее «подругой».
Струны на скрипке были порваны, и Егоров больше не мог играть. На первом же ночном концерте он сказал об этом невидимым зрителям. Неожиданно из лесной темноты чей-то молодой голос неуверенно ответил:
– А Паганини играл и на одной струне…
Паганини! Разве Егоров мог равняться с ним, с великим музыкантом!
Егоров медленно прижал скрипку к плечу. Большая звезда спокойно горела на краю залива. Свет ее не мерцал, не переливался, как всегда. Звезда как будто притихла и приготовилась слушать музыканта. Егоров поднял смычок. И неожиданно одна струна запела с такой же силой и нежностью, как могли бы петь все струны.
Тотчас вспыхнули электрические фонарики. Впервые их лучи ударили в лицо Егорова, и он закрыл глаза. Играть было легко, будто сухие, легкие пальцы Паганини водили смычком по изуродованной скрипке. Слеза сползла из-под закрытых век музыканта, и в коротком антракте войны, в глухом лесу, где пахло вереском и гарью, звенела и росла мелодия Чайковского, и от ее томительного напева, казалось, разорвется, не выдержит сердце.
Последняя струна действительно не выдержала силы звуков и порвалась. Она зажужжала, как шмель, и затихла. Сразу же свет фонариков перелетел с лица Егорова на скрипку. Скрипка замолчала надолго. И свет фонариков погас. Толпа слушателей только вздохнула. Аплодировать в лесу было нельзя – могли услышать немцы.
Я рассказываю подлинный случай. Поэтому напрасно читатель будет ждать ловко придуманной развязки. Она оказалась очень простой: Егоров умер. Он был убит через два дня во время ночного боя. Ему не на чем было играть, и он стал обыкновенным бойцом обыкновенной пехотной части.
Его похоронили в грубой песчаной земле, когда накрапывал дождь, море затянулось туманом. На ветвях сидели мокрые синицы. Они уже привыкли к свисту пуль и только удивленно попискивали, когда пуля ударяла в ствол дерева и с листьев сыпались брызги.
Скрипку Егорова бойцы положили в футляр, зашили в старое байковое одеяло и передали летчику, улетавшему в Ленинград. Летчик сразу же набрал высоту, чтобы уйти от немецких зениток. Десятки огней вспыхивали за хвостом самолета.
В Ленинграде летчик отнес скрипку главному дирижеру Консерватории. Тот взял ее двумя пальцами, взвесил в воздухе и улыбнулся, – это была итальянская скрипка, потерявшая вес от старости и многолетнего пения.
– Я передам ее лучшему скрипачу нашего симфонического оркестра, – сказал летчику дирижер Консерватории.
Летчик – простой белобрысый парень – кивнул головой и улыбнулся.
Где теперь эта скрипка – я не знаю. Говорят, что она в Москве. Но где бы она ни была, она играет прекрасные симфонии, знакомые нам и любимые нами, как старое небо Европы, как слово Пушкина, Шекспира или Гейне. Она играет мелодии Чайковского, Шостаковича и Шапорина.
Звуки симфонии так могучи, что рождают ветер. Вы, должно быть, заметили, как он порывами налетает на вас со сцены, шевелит волосы, заставляет сердца слушателей дрожать от гордости за человека.
Поют сотни струн, поют гобои и трубы, – победа придет! Потому что не может не победить наша страна, где люди идут в бой, унося в душе звуки скрипичных песен, где так просто умирают за будущее скромные музыканты и где созданы могучие симфонии, потрясающие мир.