В повседневной жизни мы часто сталкиваемся с проявлениями отнюдь не положительных людских качеств. Как правило, они присущи людям мелочным и пошлым. Над проблемой корыстного честолюбия «маленьких» людей рассуждает Антон Павлович Чехов.
Размышляя на поднятую тему, автор предложенного текста рассказывает историю из жизни бедного коллежского регистратора Пустякова. Приглашенный на обед к значительному лицу, он, «…робко, краснея и заикаясь…», выпросил у знакомого орден, для того чтобы выглядеть в гостях более солидно. «Как-то и уважения к себе больше чувствуешь!...» - думал герой с чужой наградой на груди, предвкушая свой фурор.
Продолжая рассуждение о проблеме честолюбивого стремления человека придать собственной персоне особую значимость даже уловками или обманом, Антон Павлович Чехов повествует о продолжении похождений Пустякова. Горделивая радость героя сменилась, когда тот обнаружил на званом обеде своего сослуживца, который бы сразу разгадал уловку, а это «…значило бы осрамиться навеки, обесславиться…». Конфуз и разочарование пристыженного Пустякова, лишившегося возможности хвастать орденом, были рассеяны в тот момент, когда на груди Трамбляна, того самого коллеги, он обнаружил награду, также очевидно одолженную. И «…на душе у него было легко и вольготно…», оттого что ничто не мешало ему щеголять не по праву присвоенным орденом.
Автор текста убежден в том, что «маленький» человек, желающий доказать окружающим собственную значимость, полностью зависящий от людской молвы, может пойти на безнравственный поступок, доказывая свое благочестие. В таких действиях, далеко не всегда основанных на злом умысле, проявляется мелочность и пошлость таких людей.
С мнением автора трудно не согласиться. Действительно, в стремлении убедить окружающих в своих выдающихся достоинствах люди, ничего действительно значительного из себя не представляющие, собственными поступками лишь обнаруживают большую ничтожность. Несмотря на то, что это далеко не всегда это связано с проявлениями жестокости или равнодушия, корысти или скрытой злобы, такие действия неминуемо обнаруживают внутреннюю неполноценность и ущербность таких людей.
Схожие идеи звучат в другом произведении Антона Павловича Чехова рассказе «Радость». Главный герой, жаждущий внимания и признания, с гордостью демонстрирует всем друзьям и знакомым посвященную ему статью в газете. Однако она является скорее предметом для стыда, а не гордости, так как повествует о том, ка кон пьяный ударился головой об оглоблю саней и упал под испуганную лошадь, после чего оказался в больнице. Герой не понимает истинного смысла человеческих достоинств и ценностей.
Таким образом, можно сделать вывод о том, что желание мелочного и пошлого человека обрести значимость в глазах окружающих приводит его лишь к более недостойным поступкам.
— Видишь ли, в чем дело, Гриша, — сказал он поручику после обычного поздравления с Новым годом. — Я не стал бы тебя беспокоить, если бы не крайняя надобность. Одолжи мне, голубчик, на сегодняшний день твоего Станислава. Сегодня, видишь ли, я обедаю у купца Спичкина. А ты знаешь этого подлеца Спичкина: он страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице. И к тому же у него две дочери... Настя, знаешь, и Зина... Говорю, как другу... Ты меня понимаешь, милый мой. Дай, сделай милость!
Всё это проговорил Пустяков заикаясь, краснея и робко оглядываясь на дверь. Поручик выругался, но согласился.
В два часа пополудни Пустяков ехал на извозчике к Спичкиным и, распахнувши чуточку шубу, глядел себе на грудь. На груди сверкал золотом и отливал эмалью чужой Станислав.
«Как-то и уважения к себе больше чувствуешь! — думал учитель, покрякивая. — Маленькая штучка, рублей пять, не больше стоит, а какой фурор производит!»
Подъехав к дому Спичкина, он распахнул шубу и стал медленно расплачиваться с извозчиком. Извозчик, как показалось ему, увидев его погоны, пуговицы и Станислава, окаменел. Пустяков самодовольно кашлянул и вошел в дом. Снимая в передней шубу, он заглянул в залу. Там за длинным обеденным столом сидели уже человек пятнадцать и обедали. Слышался говор и звяканье посуды.
— Кто это там звонит? — послышался голос хозяина. — Ба, Лев Николаич! Милости просим. Немножко опоздали, но это не беда... Сейчас только сели.
Пустяков выставил вперед грудь, поднял голову и, потирая руки, вошел в залу. Но тут он увидел нечто ужасное. За столом, рядом с Зиной, сидел его товарищ по службе, учитель французского языка Трамблян. Показать французу орден — значило бы вызвать массу самых неприятных вопросов, значило бы осрамиться навеки, обесславиться... Первою мыслью Пустякова было сорвать орден или бежать назад; но орден был крепко пришит, и отступление было уже невозможно. Быстро прикрыв правой рукой орден, он сгорбился, неловко отдал общий поклон и, никому не подавая руки, тяжело опустился на свободный стул, как раз против сослуживца-француза.
«Выпивши, должно быть!» — подумал Спичкин, поглядев па его сконфуженное лицо.
Перед Пустяковым поставили тарелку супу. Он взял левой рукой ложку, но, вспомнив, что левой рукой не подобает есть в благоустроенном обществе, заявил, что он уже отобедал и есть не хочет.
— Я уже покушал-с... Мерси-с... — пробормотал он. — Был я с визитом у дяди, протоиерея Елеева, и он упросил меня... тово... пообедать.
Душа Пустякова наполнилась щемящей тоской и злобствующей досадой: суп издавал вкусный запах, а от паровой осетрины шел необыкновенно аппетитный дымок. Учитель попробовал освободить правую руку и прикрыть орден левой, но это оказалось неудобным.
«Заметят... И через всю грудь рука будет протянута, точно петь собираюсь. Господи, хоть бы скорее обед кончился! В трактире ужо пообедаю!»
После третьего блюда он робко, одним глазком поглядел на француза. Трамблян, почему-то сильно сконфуженный, глядел на него и тоже ничего не ел. Поглядев друг на друга, оба еще более сконфузились и опустили глаза в пустые тарелки.
«Заметил, подлец! — подумал Пустяков. — По роже вижу, что заметил! А он, мерзавец, кляузник. Завтра же донесет директору!»
Съели хозяева и гости четвертое блюдо, съели, волею судеб, и пятое...
Поднялся какой-то высокий господин с широкими волосистыми ноздрями, горбатым носом и от природы прищуренными глазами. Он погладил себя по голове и провозгласил:
— Э-э-э... эп... эп... эпредлагаю эвыпить за процветание сидящих здесь дам!
Обедающие шумно поднялись и взялись за бокалы. Громкое «ура» пронеслось по всем комнатам. Дамы заулыбались и потянулись чокаться. Пустяков поднялся и взял свою рюмку в левую руку.
— Лев Николаич, потрудитесь передать этот бокал Настасье Тимофеевне! — обратился к нему какой-то мужчина, подавая бокал. — Заставьте ее выпить!
На этот раз Пустяков, к великому своему ужасу, должен был пустить в дело и правую руку. Станислав с помятой красной ленточкой увидел наконец свет и засиял. Учитель побледнел, опустил голову и робко поглядел в сторону француза. Тот глядел на него удивленными, вопрошающими глазами. Губы его хитро улыбались и с лица медленно сползал конфуз...
— Юлий Августович! — обратился к французу хозяин. — Передайте бутылочку по принадлежности!
Трамблян нерешительно протянул правую руку к бутылке и... о, счастье! Пустяков увидал на его груди орден. И то был не Станислав, а целая Анна! Значит, и француз сжульничал! Пустяков засмеялся от удовольствия, сел на стул и развалился... Теперь уже не было надобности скрывать Станислава! Оба грешны одним грехом, и некому, стало быть, доносить и бесславить...
— А-а-а... гм!.. — промычал Спичкин, увидев на груди учителя орден.
— Да-с! — сказал Пустяков. — Удивительное дело, Юлий Августович! Как было мало у нас перед праздниками представлений! Сколько у нас народу, а получили только вы да я! Уди-ви-тель-ное дело!
Трамблян весело закивал головой и выставил вперед левый лацкан, на котором красовалась Анна 3-й степени.
После обеда Пустяков ходил по всем комнатам и показывал барышням орден. На душе у него было легко, вольготно, хотя и пощипывал под ложечкой голод.
«Знай я такую штуку, — думал он, завистливо поглядывая на Трамбляна, беседовавшего со Спичкиным об орденах, — я бы Владимира нацепил. Эх, не догадался!»
Только эта одна мысль и помучивала его. В остальном же он был совершенно счастлив.