Война – это чудовищное по своей бесчеловечности и бессмысленности испытание для страны и ее народа. В боях за Родину, не щадя своей жизни, мужественно, самоотверженно, проявляя героизм и доблесть, сражались солдаты, защищая родную землю.
В. П. Астафьев – писатель-фронтовик, посвятивший этому жестокому времени многие художественные произведения, ставит в своем тексте одну из важнейших проблем – воспоминания солдат о Великой Отечественной войне.
В рассказе «Горсть спелых вишен» эта проблема раскрывается через внутренний монолог героя. Память о войне продолжает терзать сердце солдата даже после окончания боев. Фронт затянул его в пылающий ад и не желал отпускать, поэтому его «все еще мотало, вертело огромным колесом, и война…никак не кончалась». Этот пример показывает, насколько глубоки, тяжелы, болезненны душевные раны фронтовиков, которые вряд ли излечит время.
О пережитом солдату напоминает и книга «Кобзарь»: строки про Днепр заставляют его вспомнить кровавые фонари в небе, вой вражеских самолетов, стоны и крики раненых товарищей. Мало кому удалось переплыть черные, кипящие от пуль воды, в которых герой навсегда потерял своих друзей. «Мы вместе росли, вместе учились. И чьих только друзей нет в этой реке!», - говорит солдат. Эти слова позволяют увидеть его боль, сожаление, скорбь, подтверждая, что он навсегда останется в плену своих воспоминаний и не допустит забвения стойкости и отваги однополчан.
Все сказанное приводит автора к мысли, что
Автор считает, что страшные события военных лет, невероятно тяжелые испытания и лишения, выпавшие на долю солдат, навсегда останутся незаживающими ранами, приносящими страдание и щемящую душевную боль.
Я разделяю позицию автора и считаю, что невозможно забыть о войне, унесшей с собой миллионы жизней, оборвавшей многие тысячи судеб и почти истребившей поколение юных. Да, нелегкой ценой досталась советскому народу победа, поэтому никогда не утратит своей актуальности проблема памяти солдат о Великой Отечественной Войне. И это вполне естественно и оправданно.
Проблема, рассматриваемая В. П. Астафьевым, нашла свое отражение в произведениях советской литературы.
Так, в книге С. А. Алексиевич «У войны не женское лицо» есть глава «Не хочу вспоминать», в которой рассказывается о непростой жизни девушек, ушедших добровольцами на фронт, о чувствах, которые до сих пор живут в сердцах теперь уже ветеранов войны. Эти женщины со слезами на глазах и дрожью в голосе вспоминают о событиях, которые и хотелось бы забыть, но нет сил. Страх наравне с истинным чувством патриотизма жил в хрупких девушках. Одна из них спустя многие годы рассказывает о своем первом выстреле, которым она убила немецкого солдата. Её трясло, колотило всю, она плакала, потрясенная тем, что убила человека. Да, трудно привыкнуть к смерти на войне, но еще труднее помнить об этих днях всю жизнью
Многие писатели мужественно сражались на огневых рубежах. Затем в своих книгах они, фронтовики, доверяли нам все лично пережитое, возвращая в мучительные и бесчеловечные годы войны. «По праву памяти» посвящает К. Д. Воробьев повесть «Убиты под Москвой» учебной роте кремлевских курсантов, защищавших Москву летом 1941. Пять дней войны, участником и свидетелем которой он был, - это оторопелое удивление… и тайная радость тому, что остался жив…». Главный герой повести – лейтенант Алексей Ястребов – командир взвода - постиг в душе всю невероятную явь войны: рота попала в окружение и почти вся погибла. Что же чувствовал молодой курсант? «Волну горячего испуга», «сухой истерический плач» и желание не быть убитым. К. Воробьев показал неизбежную смерть, страшную по своей простоте и обыденности, и в этом правда о человеке на войне.
Тягостные фронтовые воспоминания никогда не сотрутся из памяти солдат – ветеранов. Преступлением перед павшими, преступлением перед будущим было бы забвение героизма и стойкости, доблести и мужества участник
(1)— Куда ты прёшь? — кричал дежурный по комендатуре города Винницы на сержанта в хромовых сапогах и с портупеей и одновременно отстранял его от барьера, стеной ставшего между властью и посетителем.
(2)Я отошёл от барьера в угол и сел. (3)Надоели. (4)Всё надоело. (5)Чёрт меня дёрнул отстать от эшелона в этой Виннице!
(6)Нас, шестьдесят нестроевиков, ехало куда-то или в Никополь, или в Джамбул, на какую-то работу. (7)Никто нам толком ничего не рассказал, паёк на станциях мы добывали с боем. (8)На земле наступила большая неразбериха, и на кого обижаться, невозможно было понять. (9)Военные отвоевались и ехали по домам как придётся: на крышах вагонов, на машинах, в спецэшелонах, на лошадях. (10)Доконали солдаты врага и норовили как можно скорее попасть домой. (11)И это было сейчас для всех главным.
(12)Шёл август. (13)А День Победы я встретил на госпитальной койке. (14)Но до сих пор мне снился фронт, до сих пор меня всё ещё мотало, вертело огромным колесом, и война для меня никак не кончалась, и пружины, нажатые до отказа там, внутри, никак не разжимались.
(15)— Ты видишь, в углу солдат сидит? — услышал я голос дежурного и не сразу понял, что это обо мне. (16)А когда понял, вскочил и такую выправку дал, что медали звякнули и разом испуганно замерли. (17)— Орёл! — восхитился мной дежурный. (18)Я ел его глазами. (19)— Час сидит, другой сидит и ни мур-мур! — продолжал хвалить меня дежурный. (20)А почему? (21)Потому, что дисциплину знает, потому, что доподлинный фронтовик-страдалец. (22)И он сидит и череду ждёт, хотя у него вся грудь в заслугах, а у тебя всего одна медалишка, и ту небось на тушёнку выменял. (23)Вольно, солдат! — скомандовал мне дежурный. (24)— Сколько ранений?
(25)— Четыре, товарищ лейтенант!
(26)— Отстал от эшелона? — уверенным тоном всевидящего и всезнающего человека спросил дежурный.
(27)— Отстал, — упавшим голосом подтвердил я. (28)Я был твёрдо уверен, что надвигается буря и что буду я кинут в общую массу, как и все прочие разгильдяи, раньше времени освободившие себя от оков военной дисциплины.
(29)Дежурный лейтенант определил меня ночевать в комендатуре и на прощание сказал:
— Отсыпайся, солдат, завтра или послезавтра отошлём тебя на пересыльный пункт. (30)Эшелон всё равно тебе уже не догнать.
(31)– Он подумал и прибавил: — Захочешь побродить, иди гуляй, скажешь часовому — я велел пропускать. (32)Ну, будь здоров, вояка.
(33)Я поел на кухне каши, взял в комнате у патрулей толстую книгу «Кобзарь», вышел в ближайший скверик, лёг на траву и стал читать:
Ревёт и стонет Днепр широкий!
(34)Днепр широкий. (35)Ветер сердитый. (36)Как это всё знакомо. (37)Как это всё ещё близко. (38)Закроешь глаза, и вот оно, продырявленное висячими фонарями чёрное небо, и внизу распоротая очередями трассирующих пуль чёрная вода, и крики, крики, крики.
(39)Десятки тысяч людей кричали разом. (40)Им надо было добраться до другого берега, а плавать умели не все, и добирались совсем немногие…
(41)Широкий, очень широкий Днепр, особенно когда переплываешь его под пулями и минами, в одежде и с автоматом. (42)Нет тогда на свете шире реки! (43)Не переплыли эту реку, в ночи кажущуюся без берегов, мои друзья. (44)Мы вместе росли, вместе учились. (45)И чьих только друзей нет в этой реке! (46)Кипит вода от пуль, кровью оплывают фонари в небе, и гудят, гудят самолёты.
(47)Когда же они перестанут гудеть? (48)Когда перестанут выть? (49)Ведь должна же, должна когда-то заглохнуть война в сердце, раз она замолкла на земле!
(50)Я смотрю на двух девочек, играющих неподалёку на лужайке возле повреждённого клёна. (51)Девочки в беленьких платьишках, обе черноглазые и в веснушках. (52)Должно быть, сестрёнки. (53)В руках у девочек по пакетику с вишнями. (54)Они достают по ягодке за тоненький стебелёк и губами срывают тёмные, поблёскивающие на солнце вишни. (55)Розовеют их худенькие мордашки.
(56)Девочки наклонились друг к другу, о чём-то пошептались и взглянули на меня.
(57)— Дяденька, покушайте вишен. (58)– И ко мне протягиваются сразу два пакета, сделанные из листочков ученических тетрадок.
(59)— Вишня? — переспрашиваю я и сажусь на траву.
(60)— Ну что ж, с удовольствием.
(61) Я беру у них один пакетик и вдруг ловлю себя на том, что мне очень хочется им что-нибудь подарить. (62)Но у меня нет ничего. (63)Совсем никакой безделушки. (64)Тогда я прижимаю их к себе и целую в худенькие, кислые от вишнёвого сока щёки и говорю чуть слышно: — Спасибо вам!
(65)Они, видимо, что-то уловили в моём голосе. (66)Одна из сестрёнок припала к моему уху и требовательно попросила:
— Не надо грустить, дяденька, война-то кончилась.
(67)Они упорхнули от меня и снова стали играть под изуродованным клёном.