Антон Павлович Чехов в приведённом фрагменте размышляет над такой проблемой: как эмоциональная заинтересованность человека влияет на профессиональную деятельность? В современности часто встречаются педагоги, которые морально и эмоционально истощаются за время пребывания на своей работе. Однако не все готовы покидать рабочее место только из-за личных побуждений. Автор заостряет внимание читателей на проблеме профессионального выгорания учителей и педагогов.
Для того чтобы ответить на выдвинутый вопрос, писатель приводит в пример отношение рассказчика к своей работе. Преподаватель, читая лекции, ловко определяет основную информацию материала и облекает «свою мысль в такую форму, которая была бы доступна» слушателям. Автор повествует, как педагог старается, чтобы речь «была литературна, определения кратки и точны». Изображая роль оратора, ученого или педагога, он рассказывает теорию и оценивает степень вовлечённости и «разумения» публики. Таким образом, эмоциональная заинтересованность учителя непосредственно отразилась в его стараниях доступно объяснить материал и пробудить интерес учащихся к его лекциям.
Также важен следующий пример, в котором Антон Павлович рассказывает о том, как учитель испытывает на лекциях «только мучения». Автор описывает неважное самочувствие педагога во время занятий и его мысли о том, что ему следует уступить должность более молодым коллегам(предложения 36,37,40). Рассказчик осознал, что он не справляется с нынешними обязанностями и не способен полноценно излагать материал с тем же интересом.
Оба примера, противопоставляя друг друга, дают ясно понять, насколько важна профессиональная заинтересованность преподавателя в его деятельности. Именно этот аспект влияет на выбор способов и методов излагания материала урока.
Антон Чехов приводит читателя к выводу о том, что в педагогической деятельности необходима профессиональная заинтересованность преподавателя в дисциплине. Если человек устал от работы и не испытывает положительных эмоций от неё, то ему следует прекратить профессиональную деятельность.
Я полностью разделяю позицию автора и считаю, что только преподаватель может заинтересовать учащихся в своём предмете, но если он сам не увлекается данной дисциплиной и не получает удовольствия от своего труда, тогда и слушатели воспринимают её через ту же призму отношения преподавателя к ней, выражающуюся в абсолютном безразличии.
Итак, прочитав данный текст, я серьезно задумалась над тем, что эмоциональное выгорание преподавателей является основной причиной незаинтересованности учащихся в их лекциях. Хочется верить, что преподаватели, выбравшие определённую область науки, будут всегда заинтересованы в ней!
Чувствуешь что-то особенное, когда за дверью морем гудит аудитория. За 30 лет я не привык к этому чувству и испытываю его каждое утро. Я нервно застёгиваю сюртук, задаю Николаю лишние вопросы, сержусь... Похоже на то, как будто я трушу, но это не трусость, а что-то другое, чего я не в состоянии ни назвать, ни описать. При моем появлении студенты встают, потом садятся, и шум моря внезапно стихает. Наступает штиль. Я знаю, о чём буду читать, но не знаю, как буду читать, с чего начну и чем закончу. В голове нет ни одной готовой фразы. Но стоит мне только оглядеть аудиторию и произнести стереотипное «в прошлой лекции мы остановились на...», как фразы длинной вереницей вылетают из моей души и — пошла писать губерния! Говорю я неудержимо быстро, страстно и, кажется, нет той силы, которая могла бы прервать течение моей речи. Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с пользой для слушателей, нужно, кроме таланта, иметь ещё сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах, о тех, кому читаешь, и о том, что составляет предмет твоей речи. Кроме того, надо быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на одну секунду не терять никого из поля зрения. Хороший дирижёр, передавая мысль композитора, делает .сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторону то барабана, то валторны. То же самое и я, когда читаю. Предо мною полтораста лиц, непохожих одно на другое, и триста глаз, глядящих мне прямо в лицо. Цель моя — победить эту многоголовую гидру. Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное представление о степени её внимания и о силе разумения, то она в моей власти. Другой мой противник сидит во мне самом. Это — бесконечное разнообразие форм, явлений и законов и множество ими обусловленных- своих и чужих мыслей. Каждую минуту я должен иметь ловкость выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное и так же быстро, как течёт моя речь, облекать свою мысль в такую форму, которая была бы доступна разумению гидры и возбуждала бы её внимание, причём надо зорко следить, чтобы мысли передавались не по мере их накопления, а в известном порядке, необходимом для правильной компоновки картины, какую я хочу нарисовать. Далее я стараюсь, чтобы речь моя была литературна, определения кратки и точны, фраза возможно проста и красива. Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моём распоряжении имеются только час и сорок минут. Одним словом, работы немало. В одно и то же время приходится изображать из себя и учёного, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас педагога и учёного, или наоборот. Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнётся своим мыслям... Это значит, что внимание утомлено. Нужно принять меры. Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все полтораста лиц широко улыбаются, глаза весело блестят, слышится ненадолго гул моря... Я тоже смеюсь. Внимание освежилось, и я могу продолжать. Никакой спорт, никакие развлечения и игры никогда не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекции я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле. Это было прежде. Теперь же на лекциях я испытываю одно только мучение. Не проходит и получаса, как я начинаю чувствовать непобедимую слабость в ногах и в плечах; сажусь в крёсло, но сидя читать я не привык; через минуту поднимаюсь, продолжаю стоя, потом опять сажусь. Во рту сохнет, голос сипнет, голова кружится... Чтобы скрыть от слушателей своё состояние, я то и дело пью воду, кашляю, часто сморкаюсь, точно мне мешает насморк, говорю невпопад каламбуры и в конце концов объявляю перерыв раньше, чем следует. Но главным образом мне стыдно. Мои совесть и ум говорят мне, что самое лучшее, что я мог бы теперь сделать, — это прочесть мальчикам прощальную лекцию, сказать им последнее слово, благословить их и уступить своё место человеку, который моложе и сильнее меня. Но у меня не хватает мужества поступить по совести. К несчастию, я не философ и не богослов. Как 20-30 лет назад, так и теперь, меня интересует одна только наука. Испуская последний вздох, я всё-таки буду верить, что наука — самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она всегда была и будет высшим проявлением любви и что только ею одною человек победит природу и себя. Вера эта, быть может, наивна и несправедлива в своём основании, но я не виноват, что верю так, а не иначе; победить же в себе этой веры я не могу.