Василий Макарович Шукшин, сам будучи тончайшим знатоком человеческих характеров, сформулировал мысль, которая давно витала в воздухе, но редко проговаривалась с такой афористической точностью. Действительно, настоящий писатель - это не просто рассказчик занимательных историй и не летописец событий. Он прежде всего психолог, исследователь той бездны, что зовётся человеческой душой. Но психолог особого рода: в отличие от учёного, вооружённого методиками и статистикой, писатель проникает в тайны личности силой интуиции, эмпатии и художественного дара. Размышляя над тем, кто из классиков в наибольшей степени заслуживает звания такого «психолога», я прежде всего обращаюсь к двум именам - Фёдору Михайловичу Достоевскому и Стефану Цвейгу. Каждый из них по-своему, но с одинаковой гениальностью, анатомировал человеческую душу, вскрывая в ней такие глубины, до которых не добраться ни одному научному трактату.
Фёдор Михайлович Достоевский, бесспорно, является первым и величайшим психологом в русской литературе. Его роман «Преступление и наказание» - это не просто детективная история о студенте, убившем старуху-процентщицу, а грандиозная психологическая фреска, посвящённая анатомии преступления и наказания, протекающих не в зале суда, а в лабиринтах одной-единственной человеческой души. Достоевский проделывает то, что не под силу никакому криминалисту: он прослеживает историю зарождения преступной мысли, показывает, как теоретический «указ» разума вступает в смертельную схватку с нравственной природой человека. Состояние Раскольникова до и после убийства описано с клинической точностью, но при этом с такой степенью проникновения в подсознание, которая и сегодня вызывает изумление. Лихорадка, чередующаяся с апатией, мания преследования, прорывающаяся в снах и видениях, неосознанное стремление быть разоблачённым - всё это симптомы страшной болезни, имя которой «преступление». Но Достоевский не был бы великим психологом, если бы только констатировал патологию. Он идёт дальше, показывая путь исцеления. И здесь его инструментарий обогащается: в роман входит Соня Мармеладова, и начинается терапия любовью, состраданием и верой. Достоевский доказывает, что душа человеческая неизмеримо сложнее любых теорий о ней, что внутри одного человека уживаются «идеал Мадонны и идеал содомский» и что окончательное знание о человеке принадлежит не логике, а сердцу. Именно за эту способность заглянуть в бездну и не отшатнуться, а найти там источник света, Достоевского и следует считать непревзойдённым знатоком человеческой души.
Иным, но не менее поразительным типом литературного психолога является австрийский писатель Стефан Цвейг. Если Достоевский исследует душу, раздираемую идеями и страстями почти космического масштаба, то Цвейг - виртуозный мастер микропсихологии, психологии тайных, часто не осознаваемых самим человеком влечений, страхов и комплексов. Его знаменитая новелла «Страх» - это шедевр психологического анализа. Героиня новеллы, Ирена, женщина из респектабельной буржуазной среды, совершает адюльтер и, казалось бы, должна мучиться угрызениями совести. Но Цвейг показывает, что подлинная пытка для неё - это не совесть, а Страх с большой буквы, страх разоблачения, перед которым меркнет всё. С почти стенографической точностью он фиксирует все стадии этого страха: от лёгкой тревоги до парализующего ужаса, от попыток подавить панику до полного морального распада. Цвейг, как Фрейд в литературе, спускается в подвал подсознания и показывает, что поведением добропорядочной дамы управляют силы, о которых она сама не подозревает. Но самое гениальное в этой новелле - финал, где выясняется, что шантажисткой была актриса, нанятая мужем, который таким изощрённым способом хотел вернуть жену. Этот сюжетный ход превращает новеллу из частной истории в универсальную притчу о том, как тонка грань между добродетелью и пороком, сколь сильно мы зависим от собственных тайных страстей и страхов. Цвейг - психолог не идей, а чувств, не масштабных драм, а микротравм, из которых, как из атомов, и складывается человеческая личность. И в этом его уникальность и непреходящая ценность как знатока души.
Таким образом, я полностью согласен с утверждением Шукшина и, размышляя над ним, выношу на первый план имена Достоевского и Цвейга. Оба они - психологи высочайшего класса, но подходы их различны. Достоевский подобен сейсмографу, регистрирующему глубочайшие тектонические сдвиги в душе, одержимой «проклятыми вопросами» бытия. Цвейг - микроскоп, в который мы видим невидимую глазу жизнь человеческих неврозов, страхов и тайных желаний. И если Достоевский показывает нам человека на разрыве между Богом и дьяволом, то Цвейг - человека меж двух миров: миром социальных приличий и миром бессознательных инстинктов. И оба они, каждый своим путём, доказывают, что литература есть не что иное, как художественное человековедение. И покуда человек остаётся загадкой для самого себя, эти книги будут волновать нас так же, как и сто лет назад. В этом и заключается магия подлинной литературы, вооружённой не столько словом, сколько знанием души.