В современном мире, где скорость жизни постоянно возрастает, а практические ценности нередко выходят на первый план, вопрос о месте и роли поэта и поэзии становится особенно острым. Именно эту проблему — поиск поэтом своего предназначения и ощущения собственной нужности обществу — поднимает в своём тексте русский советский поэт Николай Николаевич Асеев.
Размышляя над этим вопросом, автор приходит к глубокому и неоднозначному выводу. Позиция Асеева заключается в том, что поэзия не утратила своего значения, но поэт в повседневной, будничной жизни часто чувствует себя оторванным от реальности, «не у дел», терпимым, но не необходимым придатком. По мнению автора, истинное предназначение поэзии — быть «попыткой формулировать новое, попыткой поднять и показать его раньше, чем оно сляжется, установится, плотно войдет в традицию, станет общепринятым и общепонятным», но в периоды застоя эта миссия оказывается невостребованной.
Чтобы обосновать свою точку зрения, Асеев использует яркий и многозначный образ лестницы, ведущей к его комнате на девятом этаже. Он рассказывает о том, что по этой лестнице поднимались многие известные поэты: «Всходил нервически гордый Мандельштам, поднималась на монашествующую похожая Ахматова, взбегал огнеглазый Пастернак». Этот пример свидетельствует о том, что пространство, где живет и творит поэт, наполнено историей и духом высокого искусства, оно является неким символическим центром литературной жизни. Однако, несмотря на это окружение и признание коллег, сам рассказчик признается: «нужности своего дела не чувствую и не ощущаю», и даже на своей двери он, «как аист в гнезде», остро чувствует «непрочность своей связи с остальными изданиями». Таким образом, автор показывает внутренний разлад и отчуждение, которое испытывает поэт даже в привычной для себя среде.
Кроме того, автор акцентирует внимание на противопоставлении этого «верхнего» мира поэтов и «нижнего» мира обычных людей, который он видит «с балкона» как «великолепную панораму Москвы». Асеев замечает, что стены его лестницы исписаны не только автографами собратьев по перу, но и «стенной литературой безымянных авторов, тайными, припрятавшимися по углам изъявлениями чувств недовольных людей». Этот пример говорит о том, что потребность в выражении эмоций, в лирической формулировке есть у многих, но она остается непроявленной, «непризнанной» и «непроявленной». Приведенные примеры иллюстрируют важную смысловую связь — противопоставление между миром признанных поэтов, собравшихся на «девятом этаже», и той «дальней мглой», «замглелой далью», к которой поэт стремится, но с которой пока не слился. В первом случае мы видим собрание талантов, замкнутое в себе, во втором — нереализованную потребность масс в поэтическом слове. Именно через это противопоставление автор подводит нас к мысли о трагическом разрыве между поэзией и жизнью.
Я согласен с мнением Николая Асеева. Действительно, творцу всегда сложно найти баланс между внутренним миром, наполненным образами и рифмами, и внешней реальностью, которая требует действий и отклика. Примером может служить судьба поэта Владимира Маяковского, которого сам Асеев упоминает в тексте. Маяковский всей своей жизнью и творчеством стремился быть «глашатаем» эпохи, работать на «социальный заказ», но, как известно, в итоге он также остро чувствовал свое одиночество и непонимание, что, по одной из версий, и привело к трагическому финалу. Этот пример из истории литературы подтверждает, что чувство «неслитности» с жизнью общества — удел многих истинных поэтов.
Итак, Н.Н. Асеев ставит перед читателем сложный вопрос о поиске поэтом своего места в мире, о преодолении разрыва между высоким искусством и повседневной жизнью. Автор приходит к выводу, что поэзия должна искать новые пути, чтобы стать нужной и понятной не только избранному кругу, но и всему обществу, слиться с его дыханием, чтобы не оставаться «терпимым, но не необходимым придатком», а стать голосом эпохи.
(5)По лестнице этой поднимались почти все современные поэты. (6)Всходил нервически гордый Мандельштам, поднималась на монашествующую похожая Ахматова, взбегал огнеглазый Пастернак, любезно улыбающийся Есенин, глухоголосый Тихонов, шагал через пять ступеней Маяковский. (7)Поднималась по ней и молодежь: брызгающийся юностью Сема Кирсанов, меланхолический Михаил Голодный, крепкоплечий, с внимательно щурящимися глазами, черно-румяный Сельвинский. (8)И много других, менее запомнившихся, реже бывавших, не оставшихся в памяти.
(9)Дверь моей комнаты, выходящая прямо на площадку лестницы, исписана вдоль и поперек надписями не заставших хозяев посетителей. (10)Виктор Борисович Шкловский предлагал мне ее «издать». (11)В самом деле: на ней множество автографов, подлинных и вымышленных, шуточных и серьезных. (12)Обычно это – извещения о том, что были и не застали. (13)Но много и шутливых экспромтов, говорящих о том, что лестница вовсе не наводит на пессимистические размышления.
(14)Я хожу, сочиняю стихи, беру авансы, изловчаюсь продать книгу, принимаю друзей, слушаю их, спорю с ними, но нужности своего дела не чувствую и не ощущаю.
(15)Ко мне хорошо относятся друзья. (16)Меня радушно принимают в редакциях, квалификацию мою ценят достаточно высоко, чтобы мне чувствовать себя обойденным. (17)Стихи свои я могу напечатать в любом журнале; книжку продвинуть, хотя и с трудом, тоже имеется возможность, И все-таки в своем высоком гнезде я стою на одной ноге, как аист, остро чувствуя непрочность своей связи с остальными изданиями, в которых я работаю, незаинтересованность их во мне, как и моих сотоварищах по рифме, так же случайно и непрочно связанных с местами своей работы.
(18)В чем дело? (19)Может быть, время поэзии прошло?
(20)Но это не так, потому что рвущаяся и пучащаяся жизнь требует не только сухо-деловой, но и лирической формулировки. (21)Потому что она, жизнь эта, хочет не только плавного движения, но и взрыва, взмета, сгустка эмоций, накопляющихся и подавляемых обычным, будничным делом. (22)Это особенно чувствуется в дни большой скорби, в дни, когда недавнее прошлое встает, требуя себе краткой подытоживающей оценки. (23)Тогда и я чувствую свой маленький человеческий мирок, сливающийся с общим взрывом, с общим разливом множества воль, чувств, внутренней потрясенности. (24)Тогда и я не чувствую себя ненужным.
(25)Но эти дни редки, а в остальное время стихи – хороши они или плохи – говорят не о том, что нужно, но о том, что необходимо сейчас большинству, множеству, массе. (26)Отсюда – горечь невязки, неслитность, несвычность с большой и тревожной жизнью, дышащей вокруг в подернутом сизой дымкой городе и дальше за ним в видимых с балкона далеких лесах и полях.
(27)И, возвращаясь домой, на девятый этаж, к неизданной двери, читаешь ту же несращенность, неслитность даже с этими стенами, с этими пролетами узкой лестницы, исписанными карандашными надписями. (28)Надписи эти – не те, что у меня на двери. (29)Надписи эти – стенная литература безымянных авторов, тайные, припрятавшиеся по углам изъявления чувств недовольных людей.
(30)Я стою, как аист в гнезде, на своем балконе и смотрю в синеватую даль, переливающуюся крупными каплями золота на кремлевском подсолнечнике. (31)Я вижу Москву только отсюда, сверху. (32)Я знаю только ее центр. (33)И меня знает только центр. (34)Что же сделать, чтобы стать нужным и всей этой замглелой дали?
(35)Может быть, действительно время поэзии прошло? (36)Может быть, нужна она только для рифмованных формулировок, скандирующих поучений, стихотворной педагогики? (37)Но эти ее виды уж совсем искусственны и наименее достигают цели. (38)Ведь поэзия – попытка формулировать новое, попытка поднять и показать его раньше, чем оно сляжется, установится, плотно войдет в традицию, станет общепринятым и общепонятным. (39)Тогда нет места поэзии. (40)Она уходит искать новых путей и новых объектов. (41)Но между этим слегом, стабилизацией, застоем и тем взрывом, который предшествует накоплению, – что делать поэтам? (42)Что делать, чтобы не чувствовать себя не у дел, чтобы не быть терпимым, но не необходимым придатком печатного станка, чтобы не быть презираемым бухгалтером, кассиром, управдомом и другими реальными работниками жизни?
(43)А девятиэтажный дом с узкой лестницей наполняется стенными надписями непризнанных, непроявленных сочинителей. (44)И лишь с последнего, с девятого этажа, с балкона – открывается великолепная панорама Москвы с далекими резными, кружевом просвечивающими радиобашнями. (45)Чтобы дойти до них, чтобы увидеть воочию их жизнь, вплотную, лицом к лицу, ухом к груди, я хочу спуститься вниз по спиралям этой лестницы на узкий колодец двора и дальше, кругами трамвайных колец, до дальней мглы, за дальнюю мглу, обнимающую радиобашни.
(46)Посмотрим, что делать там с нашей поэзией.
(По Н.Н. Асееву*)
* Николай Николаевич Асеев (1889–1963) — русский советский поэт, переводчик и сценарист, деятель русского футуризма, автор книги воспоминаний о современниках-поэтах.