Разрушительная сила войны приносит с собой немало горя и страданий, подвергает человека не только мучительным физическим, но и духовным испытаниям. В тяжелых военных условиях обнажаются различные качества человеческих характеров, становится очевидным отношение личности к окружающим, долгу, жизни, самой войне. Именно проблема истинного и ложного героизма поднимается в тексте Григория Яковлевича Бакланова.
Писатель стремится осмыслить, как в тяжелых условиях военной реальности раскрывается истинная человеческая сущность и проявляется подлинное мужество. Сопоставляя выражение настоящей отваги, готовности отдать жизнь за родину и товарища и тщеславный, ложный героизм, автор обращается к сравнению двух героев - настойчивого старшины Пономарёва и неспособного, молчаливого Долговушина. Г. Я. Бакланов не осуждает напрямую бесталантного и слабого солдата, а позволяет читателю самостоятельно сделать горькие выводы о его отношении к военному долгу: избежав смерти благодаря храбрости старшины, Долговушин усмехается "с превосходством живого над мёртвым", а, вернувшись на позиции, подло лжет и честолюбиво рассказывает, "как старшину убило на его глазах и он пытался тащить, его мёртвого". При этом автор показывает мотивы хвастовства и фальшивого героизма Долговушина: действия солдата продиктованы стремлением к частной выгоде, тихому служебному месту, безопасности, полноценной еде. Совершенно иным образом писатель представляет поведение старшины Пономарёва, жертвующего своей жизнью ради спасения товарища. Стремясь живо передать ценности старшины, усилить впечатление от его мужественного поступка, Г. Бакланов приводит рваные мысли героя в последние минуты жизни: Пономарёв в первую очередь думает о бросившем его Долговушине ("Услышал!" - радостно подумал Пономарёв"), а затем уже о собственной безопасности ("…и он уже подумал про себя: "Теперь - жив"). При этом в сцене гибели Пономарёва писатель по большей части использует глаголы, что придает тяжелому отрывку динамичность, стремительность.
Позиция автора может быть выражена следующим образом: в военных условиях раскрываются различные черты человеческих характеров от истинного мужества и ощущения товарищества до фальшивого героизма, продиктованного тщеславием и соображениями карьеры, личного комфорта. Я могу согласиться с мнением автора, так как основания и побуждения любых человеческих действий, в том числе и военных подвигов, различны.
Тема истинного и ложного героизма проходит через ряд произведений отечественной литературы, на которую значительное влияние оказали военные события русской истории. Например, в рассказе Л. Н. Толстого "Севастополь в мае" остро обличается избранное общество и показное поведение офицеров-аристократов. Не любовь к родине, не патриотическое чувство определяет действия этих героев, а тщеславие, стремление к успеху и карьере, желание "казаться", а не "быть". Одного из действующих лиц рассказа, князя Гальцина, самозабвенно рассуждающего о храбрости, обладающего всеми внешними приметами геройства, бросает в дрожь при одной мысли, что он должен пойти на передовую линию огня. Хвастовство, желание блеснуть и полное отсутствие мужества скрывается за уверенной и пафосной позой князя.
Совершенно иное отражение находит героизм в романе Л. Н. Толстого "Война и мир": автор искренне верит в народный патриотизм, исключительное мужество и стойкость народа. Писатель широко показывает каждого человека, вовлечённого в поток боевых действий. С особой симпатией выписан портрет уверенного в своих силах и мужественного ротного командира Тимохина, который в первую очередь заинтересован в победе, защите родины, общности своих солдат. Рота под командованием Тимохина одна смогла удержать строй, неожиданно атаковала французов, и, отбросив их, дала возможность восстановить порядок в соседних батальонах.
Таким образом, можно сделать вывод о том, что в тяжелых военных условиях проявляются различные качества человеческой личности, находит свое место истинный и ложный героизм. Зачастую мужественное или, наоборот, фальшивое, тщеславное поведение оказывается продиктовано интересами личности, стремлениями защитить свою родину или, иначе, обеспечить частный комфорт.
Попал он в полк случайно, на марше. Дело было ночью. К фронту двигалась артиллерия, обочиной, в пыли, подымая пыль множеством ног, топала пехота. И, как всегда, несколько пехотинцев попросились на пушки, подъехать немного. Среди них был Долговушин. Остальные потом соскочили, а Долговушин уснул. Когда проснулся, пехоты на дороге уже не было. Куда шла его рота, какой её номер — ничего этого он не знал, потому что всего два дня как попал в неё. Так Долговушин и прижился в артиллерийском полку.
Вначале его определили к Богачёву во взвод управления катушечным телефонистом. За Днестром, под Яссами, Богачёв всего один раз взял его с собой на передовой наблюдательный пункт, где все простреливалось из пулемётов и где не то что днём, но и ночью-то головы не поднять. Тут Долговушин по глупости постирал с себя все и остался в одной шинели, а под ней — в чем мать родила. Так он и сидел у телефона, запахнувшись, а напарник и бегал и ползал с катушкой по линии, пока его не ранило. На следующий день Богачёв выгнал Долговушина: к себе во взвод он подбирал людей, на которых мог положиться в бою, как на себя. И Долговушин попал к огневикам.
Безропотный, молчаливо-старательный, все бы хорошо, только уж больно бестолков оказался. Когда выпадало опасное задание, о нем говорили: «Этот не справится». А раз не справится, зачем посылать? И посылали другого. Так Долговушин откочевал в повозочные. Он не просил, его перевели. Может быть, теперь, к концу войны, за неспособностью воевал бы он уже где-нибудь на складе ПФС, но в повозочных суждено было ему попасть под начало старшины Пономарёва. Этот не верил в бестолковость и сразу объяснил свои установки:
— В армии так: не знаешь — научат, не хочешь — заставят. — И ещё сказал: — Отсюда тебе путь один: в пехоту. Так и запомни.
— Что ж пехота? И в пехоте люди живут, — уныло отвечал Долговушин, больше всего на свете боявшийся снова попасть в пехоту.
С тем старшина и начал его воспитывать. Долговушину не стало житья. Вот и сейчас он тащился на НП, под самый обстрел, все ради того же воспитания. Два километра — не велик путь, но к фронту, да ещё под обстрелом…
Опасливо косясь на дальние разрывы, он старался не отстать от старшины. Теперь впереди, горбясь, шагал Долговушин, сзади — старшина. Неширокая полоса кукурузы кончилась, и они шли наизволок, отдыхая на ходу: здесь было безопасно. И чем выше взбирались они, тем видней было им оставшееся позади поле боя оно как бы опускалось и становилось плоским по мере того, как они поднимались вверх.
Пономарёв оглянулся ещё раз. Немецкие танки расползлись в стороны друг от друга и по-прежнему вели огонь. Плоские разрывы вставали по всему полю, а между ними ползли пехотинцы вcякий раз, когда они подымались перебегать, яростней начинали строчить пулемёты. Чем дальше в тыл, тем несуетливей, уверенней делался Долговушин. Им оставалось миновать открытое пространство, а дальше на гребне опять начиналась кукуруза. Сквозь её реденькую стенку проглядывал засыпанный снегом рыжий отвал траншеи, там перебегали какие-то люди, изредка над бруствером показывалась голова и раздавался выстрел. Ветер был встречный, и пелена слез, застилавшая глаза, мешала рассмотреть хорошенько, что там делается. Но они настолько уже отошли от передовой, так оба сейчас были уверены в своей безопасности, что продолжали идти не тревожась. «Здесь, значит, вторую линию обороны строят», — решил Пономарёв с удовлетворением. А Долговушин поднял вверх сжатые кулаки и, потрясая ими, закричал тем, кто стрелял из траншеи.
До кукурузы оставалось метров пятьдесят, когда на гребень окопа вспрыгнул человек в каске. Расставив короткие ноги, чётко видный на фоне неба, он поднял над головой винтовку, потряс ею и что-то крикнул.
— Немцы! — обмер Долговушин.
— Я те дам «немцы»! — прикрикнул старшина и погрозил пальцем.
Он всю дорогу не столько за противником наблюдал, как за Долговушиным, которого твёрдо решил перевоспитать. И когда тот закричал «немцы», старшина, относившийся к нему подозрительно, не только усмотрел в этом трусость, но ещё и неверие в порядок и разумность, существующие в армии. Однако Долговушин, обычно робевший начальства, на этот раз, не обращая внимания, кинулся бежать назад и влево.
— Я те побегу! — кричал ему вслед Пономарёв и пытался расстегнуть кобуру нагана.
Долговушин упал, быстро-быстро загребая руками, мелькая подошвами сапог, пополз с термосом на спине. Пули уже вскидывали снег около него. Ничего не понимая, старшина смотрел на эти вскипавшие снежные фонтанчики. Внезапно за Долговушиным, в открывшейся под скатом низине, он увидел санный обоз. На ровном, как замёрзшая река, снежном поле около саней стояли лошади. Другие лошади валялись тут же. От саней веером расходились следы ног и глубокие борозды, оставленные ползшими людьми. Они обрывались внезапно, и в конце каждой из них, где догнала его пуля, лежал ездовой. Только один, уйдя уже далеко, продолжал ползти с кнутом в руке, а по нему сверху безостановочно бил пулемёт.
«Немцы в тылу!» — понял Пономарёв. Теперь, если надавят с фронта и пехота начнёт отходить, отсюда, из тыла, из укрытия, немцы встретят её пулемётным огнём. На ровном месте это — уничтожение.
— Правей, правей ползи! — закричал он Долговушину.
Но тут старшину толкнуло в плечо, он упал и уже нe видел, что произошло с повозочным. Только каблуки Долговушина мелькали впереди, удаляясь. Пономарёв тяжело полз за ним следом и, подымая голову от снега, кричал:
— Правей бери, правей! Там скат!
Каблуки вильнули влево. «Услышал!» — радостно подумал Пономарёв. Ему наконец удалось вытащить наган. Он обернулся и, целясь, давая Долговушину уйти, выпустил в немцев все семь патронов. Но в раненой руке нe было упора. Потом он опять пополз. Метров шесть ему осталось до кукурузы, не больше, и он уже подумал про себя: «Теперь — жив». Тут кто-то палкой ударил его по голове, по кости. Пономарёв дрогнул, ткнулся лицом в снег, и свет померк.
А Долговушин тем временем благополучно спустился под скат. Здесь пули шли поверху. Долговушин отдышался, вынул из-за отворота ушанки «бычок» и, согнувшись, искурил его. Он глотал дым, давясь и обжигаясь, и озирался по сторонам. Наверху уже не стреляли. Там все было кончено.
«Правей ползи», — вспомнил Долговушин и усмехнулся с превосходством живого над мёртвым. — Вот те и вышло правей… Он высвободил плечи от лямок, и термос упал в снег. Долговушин отпихнул его ногой. Где ползком, где сгибаясь и перебежками, выбрался он из-под огня, и тот, кто считал, что Долговушин «богом ушибленный», поразился бы сейчас, как толково, применяясь к местности, действует он.
Вечером Долговушин пришёл на огневые позиции. Он рассказал, как они отстреливались, как старшину убило на его глазах и он пытался тащить, его мёртвого. Он показал пустой диск автомата. Сидя на земле рядом с кухней, он жадно ел, а повар ложкой вылавливал из черпака мясо и подкладывал ему в котелок. И все сочувственно смотрели на Долговушина.
«Вот как нельзя с первого взгляда составлять мнение о людях, — подумал Назаров, которому Долговушин не понравился. — Я его считал человеком себе на уме, а он вот какой, оказывается. Просто я ещё не умею разбираться в людях…» И поскольку в этот день ранило каптёра, Назаров, чувствуя себя виноватым перед Долговушиным, позвонил командиру батареи, и Долговушин занял тихую, хлебную должность каптёра.