Этот вопрос, заданный Родионом Раскольниковым в романе «Преступление и наказание», звучит как вызов всей мировой этике. В нём сконцентрирована дьявольская логика, знакомая человечеству с древнейших времён: цель оправдывает средства, малое зло может быть ценой большого добра, кровь можно смыть благодеяниями. Герой Достоевского спрашивает об этом не ради философского любопытства - он ищет оправдания для своего чудовищного замысла. И я, вслед за самим Достоевским и всем ходом его романа, отвечаю на этот вопрос однозначно и твёрдо: нет, ни одно преступление не может быть заглажено никаким количеством добрых дел. Преступление - это не математическая единица с отрицательным знаком, которую можно перекрыть тысячью положительных единиц. Это непоправимый разрыв в ткани бытия, это рана, которая может быть прощена, но не аннулирована. Добрые дела, совершённые после злодеяния, не отменяют его, а добро, построенное на крови, с самого начала отравлено этой кровью и перестаёт быть добром.
Ответ на вопрос Раскольникова заложен в самой логике его судьбы, развёрнутой Достоевским на страницах романа. Ведь Раскольников, вынашивая свою теорию, рисует себе именно такую картину: он убьёт «гадкую, злую, больную старушонку», завладеет её деньгами, а затем облагодетельствует этими средствами сотни нуждающихся - таких, как Соня, как её голодные братья и сёстры, как сам он, талантливый юноша, вынужденный бросить учение из-за нищеты. Математика в его голове проста: минус одна бесполезная, даже вредная жизнь, плюс сотня спасённых - баланс в пользу добра. Но Достоевский разрушает эту арифметику самой художественной реальностью романа. Во-первых, преступление никогда не бывает «точечным». Убив Алёну Ивановну, Раскольников вынужден убить и её сестру Лизавету, кроткую и беззащитную, которая, по его же словам, «была поминутно беременна» и которую он уж точно не собирался приносить в жертву своему «наполеоновскому» плану. Зло, выпущенное на свободу, немедленно выходит из-под контроля. Во-вторых, и это самое главное, Раскольников после преступления вообще не совершает тех «тысяч добрых дел», которые должны были загладить его вину. Деньги процентщицы он даже не берёт, прячет их под камень, и они не приносят пользы ни одной живой душе. Теория рушится при столкновении с практикой. В-третьих, и это главный аргумент Достоевского, преступление уничтожает самого преступника изнутри. Раскольников, замыслив осчастливить человечество, после убийства оказывается не в роли благодетеля, а в аду моральной изоляции: он не может обнять мать и сестру, он чувствует непреодолимую пропасть между собой и всеми людьми. Его «добрые дела» - подача милостыни, забота о семье умершего Мармеладова - это лихорадочные, судорожные попытки заглушить совесть, но они не приносят ему облегчения. Достоевский показывает, что никакие последующие добрые дела не способны загладить преступление, потому что они совершаются уже не тем человеком, который их замышлял. Личность, переступившая через кровь, качественно меняется, и её «добро» отныне носит на себе неуничтожимую печать греха.
Если Достоевский раскрывает этот вопрос в плоскости отдельной личности, то уместно вспомнить другую классическую иллюстрацию - роман Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». История Дориана Грея - это, по сути, развёрнутая иллюстрация к вопросу Раскольникова. Дориан, юный и прекрасный, совершает своё первое преступление против любви - он губит Сибилу Вэйн своим холодным, эгоистическим разрывом. Когда она кончает с собой, лорд Генри утешает Дориана циничными софизмами, суть которых сводится к тому же: стоит ли переживать из-за такой мелочи, когда жизнь полна удовольствий? «Не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел?» - мог бы спросить и Дориан, только «добрые дела» он заменяет на эстетические наслаждения и коллекционирование редкостей. И вот тут-то Уайльд даёт гениальный художественный ответ на этот вопрос - портрет. Портрет Дориана Грея становится тем зеркалом, которое невозможно обмануть. Внешне Дориан продолжает блистать, он благотворительствует, его дом - средоточие красоты и изящества. Но его портрет, спрятанный на чердаке, день за днём фиксирует истинное положение дел: каждое новое злодеяние, каждое предательство, даже самое «мелкое», искажает черты лица на холсте, превращая его в омерзительную маску порока. И никакие «добрые дела», которыми Дориан пытается успокоить свою совесть - ни попытка не соблазнять деревенскую девушку, ни лицемерная филантропия, не стирают с портрета ни единой морщины. Финал романа, где Дориан бросается на портрет с ножом и убивает, как выясняется, самого себя, это недвусмысленный и страшный ответ на вопрос Раскольникова. Зло не заглаживается, не аннулируется, оно накапливается, как яд в организме, и в конце концов убивает своего носителя.
Таким образом, и Достоевский, и Уайльд, и весь корпус великой литературы отвечают на вопрос Раскольникова однозначно: нет, «крошечное преступленьице» не заглаживается никакими, даже самыми великими добрыми делами. Нравственный закон не знает бухгалтерии, в которой можно дебет перекрыть кредитом. Можно покаяться в содеянном - и Раскольников в эпилоге романа лишь встаёт на этот путь, ведущий к обновлению души. Можно получить прощение от Бога и от людей. Но стереть совершённое, сделать бывшее небывшим, «загладить» его добрыми поступками - невозможно. И именно это трагическое знание должно удерживать человека от того дьявольски лёгкого соблазна, который зашифрован в формуле Раскольникова. Потому что тот, кто разрешает себе «маленькое» зло ради «большого» добра, уже ступил на дорогу, которая не ведёт к добру никогда.