Оказавшись на поле боя, испытываешь ли ты чувство личной ненужности и бессилия перед лицом всеобщей трагедии? И если да, то что может вернуть человеку ощущение осмысленности и подлинной жизни? Именно над этими вопросами размышляет М.М. Пришвин в своём рассказе «Голубая стрекоза».
Позиция писателя заключается в том, что истинная человечность и внутренняя сила раскрываются не в отстранённом наблюдении и даже не в профессиональном исполнении долга, а в деятельном, самоотверженном сострадании, в способности преодолеть свой страх и эгоизм ради другого. Автор убеждён, что именно конкретная помощь ближнему дарует человеку чувство настоящей радости и собственной значимости.
Чтобы обосновать эту точку зрения, Пришвин сначала описывает переломный момент в судьбе рассказчика. В начале текста герой признаётся: «ни на одну минуту не оставляло меня чувство личной ненужности и невозможности словом своим догнать то страшное, что вокруг меня совершалось». Однако строгий окрик старого капитана Максима Максимыча меняет всё. Капитан приказывает: «Бегите немедленно, поднимайте вон тех людей, велите из школы скамейки тащить, подбирать и укладывать раненых». Выполняя этот приказ, рассказчик «забыл в себе литератора и вдруг почувствовал, наконец, себя настоящим человеком, и мне было так радостно, что я здесь, на войне, не только писатель». Этот пример свидетельствует о том, что осознание своей практической пользы, переход от созерцания к действию мгновенно преображает человека, наполняя его существование смыслом.
Далее автор углубляет эту мысль, показывая более тонкое и высокое проявление человечности в сцене с умирающим мальчиком. Раненый юноша шепчет не просто о воде, а о «водицы, ручья». Герой понимает, что умирающий жаждет не просто утолить физическую жажду, а прикоснуться к красоте и жизни. Позже, когда почти потерявший зрение мальчик спрашивает: «А что, она еще летает?» — имея в виду голубую стрекозу, рассказчик не отмахивается. Сначала он обманывает его, но потом находит в воде отражение стрекозы и восклицает: «Летает, летает!» — так решительно и радостно, что больной открывает глаза и улыбается. Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что истинное сострадание — это не только спасение тела, но и чуткое служение душе, умение заметить и утолить невысказанную боль другого, подарить ему надежду и утешение, даже если помощь заключается всего лишь в «словах о том, что голубая стрекоза и в темноте летала над заводью».
Смысловая связь между этими примерами — детализация. В первом эпизоде автор фиксирует общий принцип: деятельное участие преображает человека, возвращает ему чувство собственной нужности. Во втором эпизоде эта мысль конкретизируется и углубляется: подлинная человечность проявляется не просто в грубой физической работе, а в тонком, почти интуитивном понимании чужой душевной боли и самоотверженном желании облегчить её, даже ценой собственного эмоционального напряжения. Именно благодаря такой градации у читателя формируется целостное представление о природе нравственного подвига.
Я полностью согласен с позицией автора. Действительно, человек, погружённый в собственные переживания и рефлексию, часто ощущает опустошённость. Но стоит ему выйти за пределы своего «я» и совершить конкретный поступок ради другого, как он обретает полноту бытия. Примером из читательского опыта может служить герой рассказа М.А. Шолохова «Судьба человека» Андрей Соколов. Пройдя через нечеловеческие испытания плена и потеряв всю семью, он, казалось бы, должен был ожесточиться и замкнуться в своём горе. Однако он находит в себе силы не просто пожалеть, а усыновить осиротевшего мальчика Ванюшку, сказав ему: «Я твой отец». Этот поступок возвращает смысл жизни не только ребёнку, но и самому Соколову, спасает его душу от окончательного опустошения. Так же и герой Пришвина, откликнувшись на зов раненого мальчика всей своей душой, находит своё истинное призвание и радость.
Итак, рассказ Пришвина «Голубая стрекоза» — это глубокое размышление о том, что истинная человечность и внутренняя сила рождаются не из слов, а из живого, деятельного сострадания. Только выходя навстречу другому человеку и совершая конкретные поступки, мы способны преодолеть чувство собственной ненужности и ощутить полноту и подлинность жизни.
(3)Я шел по дороге навстречу войне и поигрывал со смертью: то падал снаряд, взрывая глубокую воронку, то пуля пчелкой жужжала, я же все шел, с любопытством разглядывая стайки куропаток, летающих от батареи к батарее.
(4)– Вы с ума сошли, – сказал мне строгий голос из-под земли.
(5)Я глянул и увидел голову Максима Максимыча: бронзовое лицо его с седыми усами было строго и почти торжественно. (6)В то же время старый капитан сумел выразить мне и сочувствие и покровительство. (7)Через минуту я хлебал у него в блиндаже щи. (8)Вскоре, когда дело разгорелось, он крикнул мне:
(9)– Да как же вам, писатель вы такой-рассякой, не стыдно в такие минуты заниматься своими пустяками?
(10)– Что же мне делать? – спросил я, очень обрадованный его решительным тоном.
(11)– Бегите немедленно, поднимайте вон тех людей, велите из школы скамейки тащить, подбирать и укладывать раненых.
(12)Я поднимал людей, тащил скамейки, укладывал раненых, забыл в себе литератора, и вдруг почувствовал, наконец, себя настоящим человеком, и мне было так радостно, что я здесь, на войне, не только писатель.
(13)В это время один умирающий шептал мне:
(14)– Вот бы водицы.
(15)Я по первому слову раненого побежал за водой.
(16)Но он не пил и повторял мне:
(17)– Водицы, водицы, ручья.
(18)С изумлением поглядел я на него, и вдруг все понял: это был почти мальчик с блестящими глазами, с тонкими трепетными губами, отражавшими трепет души.
(19)Мы с санитаром взяли носилки и отнесли его на берег ручья. (20)Санитар удалился, я остался с глазу на глаз с умирающим мальчиком на берегу лесного ручья.
(21)В косых лучах вечернего солнца особенным зеленым светом, как бы исходящим изнутри растений, светились минаретки хвощей, листки телореза, водяных лилий, над заводью кружилась голубая стрекоза. (22)А совсем близко от нас, где заводь кончалась, струйки ручья, соединяясь на камушках, пели свою обычную прекрасную песенку. (23)Раненый слушал, закрыв глаза, его бескровные губы судорожно двигались, выражая сильную борьбу. (24)И вот борьба закончилась милой детской улыбкой, и открылись глаза.
(25)– Спасибо, – прошептал он.
(26)Увидев голубую стрекозу, летающую у заводи, он еще раз улыбнулся, еще раз сказал спасибо и снова закрыл глаза.
(27)Прошло сколько-то времени в молчании, как вдруг губы опять зашевелились, возникла новая борьба, и я услышал:
(28)– А что, она еще летает?
(29)Голубая стрекоза еще кружилась.
(30)– Летает, – ответил я, – и еще как!
(31)Он опять улыбнулся и впал в забытье.
(32)Между тем мало-помалу смерклось, и я тоже мыслями своими улетел далеко, и забылся. (33)Как вдруг слышу, он спрашивает:
(34)– Все еще летает?
(35)– Летает, – сказал я, не глядя, не думая.
(36)– Почему же я не вижу? – спросил он, с трудом открывая глаза.
(37)Я испугался. (38)Мне случилось раз видеть умирающего, который перед смертью вдруг потерял зрение, а с нами говорил еще вполне разумно. (39)Не так ли и тут: глаза его умерли раньше. (40)Но я сам посмотрел на то место, где летала стрекоза, и ничего не увидел.
(41)Больной понял, что я его обманул, огорчился моим невниманием и молча закрыл глаза.
(42)Мне стало больно, и вдруг я увидел в чистой воде отражение летающей стрекозы. (43)Мы не могли заметить ее на фоне темнеющего леса, но вода – эти глаза земли остаются светлыми, когда и стемнеет: эти глаза как будто видят во тьме.
(44)– Летает, летает! – воскликнул я так решительно, так радостно, что больной сразу открыл глаза.
(45)И я ему показал отражение. (46)И он улыбнулся.
(47)Я не буду описывать, как мы спасли этого раненого, – по-видимому, его спасли доктора. (48)Но я крепко верю: им, докторам, помогла песнь ручья и мои решительные и взволнованные слова о том, что голубая стрекоза и в темноте летала над заводью.
(По М.М. Пришвину*)
* Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954) — русский советский писатель, прозаик. Фрагмент из рассказа «Голубая стрекоза».