В центре внимания Фриды Абрамовны Вигдоровой оказывается удивительное явление: как рождается чудо настоящего искусства, почему одно и то же исполнение может быть и скучным, и потрясающим? Писательница показывает, что подлинная музыка возникает не только из мастерства исполнителя, но и из живого диалога между артистом и слушателями. Позиция автора заключается в том, что искусство требует взаимной отдачи: равнодушие публики губит вдохновение, а искреннее сопереживание способно преобразить игру, наполнив её глубиной и силой.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. В начале концерта пианист играет «никак»: «Скучно» — так оценивает его игру Андрей, и Саша видит, что даже он слушает рассеянно (предложение 4). Зал не откликается, не посылает артисту той энергии, которая ему нужна. Вигдорова подчёркивает, что в первом отделении пианист — «сухощавый, высокий человек с хмурым лицом» — кажется отстранённым, а его игра — безжизненной. Этот пример свидетельствует о том, что отсутствие душевного контакта между исполнителем и аудиторией обесценивает искусство, превращает его в формальное, холодное действие.
Однако ситуация кардинально меняется, когда из задних рядов раздаётся сердитый возглас: «Позор! Заставлять артиста играть на такой разбитой старой калоше!» (предложения 14–15). Пианист реагирует на этот выкрик не раздражением, а благодарной улыбкой: он «коротко улыбнулся, ещё раз, теперь уже нарочно, тронул ноту, которая фальшивила, — на этот раз её услышали все». После этого он начинает играть совершенно иначе. Автор объясняет это тем, что артист «ощутил добрый ток, который прихлынул к нему из зала», и Саша вдруг слышит, что «теперь он играл иначе» (предложение 17). Музыка захватывает её целиком: «Кто-то взял её сердце в руку и сжал. Она услышала музыку и увидела, если можно увидеть, то, о чём рассказывает музыка» (предложения 20–21). Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что неравнодушие слушателей, их живая реакция пробуждают в артисте вдохновение, и тогда искусство перестаёт быть просто звуками, становясь переживанием, праздником.
Смысловая связь между приведёнными примерами — противопоставление. В первом случае мы видим пассивное, равнодушное восприятие зала, которое порождает скуку и безжизненность. Во втором случае — горячий эмоциональный отклик (пусть даже в форме критики), который вызывает у пианиста ответную волну творческой энергии, превращая концерт в настоящее чудо. Именно это противопоставление помогает Вигдоровой показать, что искусство — это не односторонний процесс, а двусторонняя связь, где слушатель не просто потребитель, но соучастник.
Я согласен с мнением писательницы. Действительно, любое творчество требует отклика. В моём читательском опыте есть подтверждение этой мысли. Вспомним рассказ Александра Куприна «Гранатовый браслет». Когда княгиня Вера Шеина слушает последнюю сонату Бетховена, которую завещал ей бедный телеграфист Желтков, она понимает, что эта музыка — прощальный дар его души. Она плачет, и в эти минуты музыка оживает для неё полнее, чем когда-либо, потому что она наполнена искренним чувством и состраданием. Так и в тексте Вигдоровой: зал, проявивший участие, дал пианисту возможность раскрыться.
Итак, подлинное искусство невозможно без эмоционального единства создателя и зрителя. Равнодушие убивает вдохновение, а сопереживание рождает чудо, которое запоминается на всю жизнь. Именно поэтому концерт в консерватории стал для Саши настоящим праздником — она не просто слышала ноты, а прожила вместе с музыкантом его творческий порыв.
(6)Очень весело было в антракте потолкаться в фойе и поглядеть на эту странную, непривычно серьёзную публику. (7)0ни проникали в партер и, задрав голову, читали имена композиторов. (8)Одним словом, поход в консерваторию — это всегда было очень весело, и, кроме того, назавтра можно было сказать невзначай: «А мы с Юлей вчера слушали Четвёртую симфонию Чайковского. (9)Это та, где есть песня „Во поле берёзонька стояла”».
(10)С Андреем было не так. (11)Он брал билеты на балкон и говорил: «Здесь спокойнее». (12)В антракте он даже не выходил в фойе. (13)Андрей спрашивал:
— Тебе понравилась вторая часть? (14)Правда, хорошо?
(15)А она не отличала первую от второй (ей было скучновато). (16)Она оглядывала тех, что сидели впереди, и однажды её долго занимала старушка, которая то и дело клевала носом, а потом интеллигентно оглядывалась, стараясь убедиться, что никто этого не видел. (17)И зачем она ходит сюда? (18)Ведь она не слушает. (19)А я? (20)Я ведь тоже плохо слушаю. (21)Я хожу потому, что он ходит, потому, что ему это надо. (22)Но я ведь далеко отсюда.
(23)И правда, под музыку она думала обо всём, кроме музыки. (24)Под музыку так хорошо вспоминалось: как она собирала в лесу грибы, как каталась на лодке и как отец Андрея Николай Петрович почему-то сказал ей однажды: «Пейте, пейте молоко, Саша. (25)У вас в Москве нет такого молока, как у нас в Калуге».
(26)Вспомнила вдруг, что не успела отдать в починку туфли, и ужаснулась, что здесь, в этом зале, в такую минуту может думать о каких-то туфлях. (27)Хорошо, что наука ещё не дошла до того, чтобы знать, о чём думает человек. (28)А то как бы презирал её Андрей! (29)Иногда, слушая, он закрывал глаза и лоб рукой, и тогда ей казалось: он не здесь, не с ней.
(З0)За что он любит меня? — снова и снова спрашивала себя Саша и с тревогой, осторожно дотрагивалась до его руки. (31)Словно опомнившись, он смотрел на неё прозревшими глазами, улыбался, легонько отвечал на её пожатие и — отбирал руку, опять уходил в недоступный Саше свой мир.
(32)И вот однажды случилось чудо. (33)В клубе МГУ играл пианист — сухощавый, высокий человек с хмурым лицом. (34)Он вышел на эстраду, сдержанно поклонился и сел за рояль. (35)3ал слушал рассеянно. (З6)Даже Андрей. (37)Саша видела это по его лицу.
(38)— Он плохо играет? — спросила она в антракте. (39)Андрей пожал плечами. (40)— Никак он не играет. (41)Скучно.
(42)Когда началось второе отделение, пианист осторожно прошёлся пальцами по клавишам, и Саша с удивлением услышала то, чего не поняла сначала: рояль был расстроен. (43)«Нет, быть этого не может!» — подумала она.
(44)И вдруг из задних рядов молодой сильный басок сердито крикнул:
— Позор! (45)3аставлять артиста играть на такой разбитой старой калоше!
(46)Пианист повернул к залу лицо, коротко улыбнулся, ещё раз, теперь уже нарочно, тронул ноту, которая фальшивила, — на этот раз её услышали все, потом взял аккорд, чуть подумал и заиграл. (47)Должно быть, он ощутил добрый ток, который прихлынул к нему из зала, только Саша вдруг услышала, что теперь он играл иначе. (48)И кажется даже, это был другой человек, совсем не тот, что играл в первом отделении. (49)Какой это был человек, Саша не знала, но теперь она слышала его. (50)Кто-то взял её сердце в руку и сжал. (51)Она услышала музыку и увидела, если можно увидеть, то, о чём рассказывает музыка.
(52)Это был «Карнавал» Шумана. (53)Праздничная пёстрая толпа хлынула ей навстречу, и они с Андреем затерялись в потоке карнавальных масок, в потоке мимолётных, быстро сменяющих друг друга звуков — нежных и задорных, весёлых и печальных. (54)То она кружилась в весёлой танцевальной суматохе, то слышала слова признания, то, перестав видеть, думать, крепко переплетя пальцы и забыв обо всём, вслушивалась в мелодию Киарины.
(55)3ал аплодировал долго, горячо. (56)Артист выходил снова и снова, и снова садился за рояль, и щедро играл. (57)Да, он возвращал слушателям то, что они нынче подарили ему, то, без чего он вышел в этот вечер к роялю.
(58)С того вечера концерты в консерватории стали для Саши праздником.
(По Ф. А. Вигдоровой*)
*Фрида Абрамовна Вигдорова (1915-1965) — советская писательница, журналист.