Кого можно назвать добрым человеком? Именно этот вопрос поднимает Михаил Афанасьевич Булгаков в приведённом фрагменте романа, заставляя читателя задуматься о природе добра, его всеобъемлющей силе и способности человека видеть свет даже в тех, кто причиняет ему зло. Позиция автора ясна и раскрывается через образ главного героя — Иешуа Га-Ноцри: добрым можно назвать того, кто, несмотря на жестокость окружающего мира и личные страдания, сохраняет веру в людей, не делит их на «добрых» и «злых», а видит в каждом человеке изначальную добрую сущность, искалеченную обстоятельствами.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Булгаков показывает, как арестант, избитый и связанный, находясь в безвыходном положении перед лицом всесильного прокуратора, проявляет удивительное благожелательство и заботу. Когда Пилат спрашивает, почему он всех называет «добрыми людьми», Иешуа отвечает: «Злых людей нет на свете». Этот пример-иллюстрация демонстрирует философское убеждение героя, его абсолютное, непоколебимое мировоззрение. Он отказывается от привычного деления людей по принципу их поступков, утверждая, что зло — это лишь искажение, следствие несчастья. Поясняя свою мысль, он говорит о жестоком кентурионе Марке Крысобое: «Он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и чёрств». Тем самым автор подчёркивает, что для Иешуа жестокость — это не врождённое качество, а следствие перенесённых страданий, результат того, что сам человек был искалечен другими «добрыми людьми». Герой не произносит приговор, а ищет причину, оправдывающую даже самые тёмные проявления человеческой натуры.
Далее автор усиливает эту мысль, показывая деятельный характер доброты Иешуа. Когда Пилат предлагает ему в качестве контраргумента образ Крысобоя, арестант не просто констатирует его несчастье, но и предполагает возможность исправления. Он мечтательно замечает: «Если бы с ним поговорить, — я уверен, что он резко изменился бы». Этот второй пример-иллюстрация принципиально важен. Иешуа не только пассивно верит в добро, но и убеждён в его преобразующей силе. Он готов действовать, готов вступить в диалог с тем, кто его избивал, чтобы вернуть ему человеческий облик. Поясняя этот фрагмент, можно сказать, что автор показывает: добрый человек — это не тот, кто закрывает глаза на зло, а тот, кто активно стремится его искоренить, веря в возможность перерождения каждой личности.
Смысловая связь между этими примерами — дополнение. В первом примере даётся философское основание доброты как мировоззрения («злых людей нет»), а во втором — её практическое, деятельное воплощение в готовности изменить и «вылечить» даже самого ожесточённого человека разговором. Вместе они создают целостный образ истинной доброты, которая включает в себя как глубокое понимание человеческой природы, так и действенное сострадание.
Я согласен с позицией Михаила Булгакова. Действительно, добрый человек — это не тот, кто не замечает недостатков, а тот, кто видит за ними искалеченную судьбу и верит в возможность исправления. В этом заключается подлинная сила духа. Например, в романе Фёдора Достоевского «Идиот» князь Мышкин, которого часто называют «князем Христом», проявляет ту же черту. Он видит в каждой падшей женщине, в каждом озлобленном человеке ту искру добра, которую они сами в себе потеряли. Его попытка «воскресить» Настасью Филипповну или «пожалеть» Рогожина — это отражение той же идеи: доброта не судит, а спасает.
Итак, проблема, поставленная Булгаковым, вечна. Истинная доброта — это не мягкотелость, а величайшая внутренняя работа, требующая мужества смотреть на зло и видеть за ним искалеченное добро. Это способность, вопреки всему, называть «добрыми людьми» даже тех, кто причиняет боль, и верить, что свет, однажды зажжённый в сердце, способен рассеять любую тьму.
— Развяжите ему руки. (15)Один из конвойных легионеров стукнул копьём, передал его другому, подошёл и снял веревки с арестанта. (16)Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться. (17)— Сознайся, — тихо по-гречески спросил Пилат, — ты великий врач? (18)— Нет, прокуратор, я не врач, — ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. (19)Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры. (20)— Я не спросил тебя, — сказал Пилат, — ты, может быть, знаешь и латинский язык? (21)— Да, знаю, — ответил арестант. (22)Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:
— Как ты узнал, что я хотел позвать собаку? (23)— Это очень просто, — ответил арестант по-латыни, — ты водил рукой по воздуху, — арестант повторил жест Пилата, — как будто хотел погладить, и губы... (24)— Да, — сказал Пилат. (25)Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:
— Итак, ты врач? (26)— Нет, нет, — живо ответил арестант, — поверь мне, я не врач. (27)— Ну, хорошо. (28)Если хочешь это держать в тайне, держи. (29)К делу это прямого отношения не имеет. (30)Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм? (31)— Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. (32)Разве я похож на слабоумного? (33)— О да, ты не похож на слабоумного, — тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, — так поклянись, что этого не было. (34)— Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? — спросил, очень оживившись, развязанный. (35)— Ну, хотя бы жизнью твоею, — ответил прокуратор, — ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! (36)— Не думаешь ли ты, что ты её подвесил, игемон? — спросил арестант, — если это так, ты очень ошибаешься. (37)Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
— Я могу перерезать этот волосок. (38)— И в этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? (39)— Так, так, — улыбнувшись, сказал Пилат, — теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. (40)Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. (41)Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? — тут прокуратор указал на свиток пергамента. (42)Арестант недоумённо поглядел на прокуратора. (43)— У меня и осла-то никакого нет, игемон, — сказал он. (44)— Пришёл я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал. (45)— Не знаешь ли ты таких, — продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, — некоего Дисмаса, другого — Гестаса и третьего — Вар-раввана? (46)— Этих добрых людей я не знаю, — ответил арестант. (47)— Правда? (48)— Правда. (49)— А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова "добрые люди"? (50)Ты всех, что ли, так называешь? (51)— Всех, — ответил арестант, — злых людей нет на свете. (52)— Впервые слышу об этом, — сказал Пилат, усмехнувшись, — но, может быть, я мало знаю жизнь! (53)Можете дальнейшее не записывать, — обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: — В какой-нибудь из греческих книг ты прочёл об этом? (54)— Нет, я своим умом дошёл до этого. (55)— И ты проповедуешь это? (56)— Да. (57)— А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, — он — добрый? (58)— Да, — ответил арестант, — он, правда, несчастливый человек. (59)С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и чёрств. (60)Интересно бы знать, кто его искалечил. (61)— Охотно могу сообщить это, — отозвался Пилат, — ибо я был свидетелем этого. (62)Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. (63)Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. (64)Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. (65)Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев. (66)— Если бы с ним поговорить, — вдруг мечтательно сказал арестант, — я уверен, что он резко изменился бы. (67)— Я полагаю, — отозвался Пилат, — что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. (68)Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я. (69)В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. (70)Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо. (71)В течение её полёта в светлой теперь и лёгкой голове прокуратора сложилась формула. (72)Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нём не нашёл. (73)В частности, не нашёл ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. (74)Бродячий философ оказался душевнобольным. (75)Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. (76)Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора. (77)Оставалось это продиктовать секретарю. (78)Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. (79)Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. (80)— Всё о нём? — спросил Пилат у секретаря. (81)— Нет, к сожалению, — неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента. (82)— Что ещё там? — спросил Пилат и нахмурился. (83)Прочитав поданное, он ещё более изменился в лице. (84)Тёмная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. (85)Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. (86)Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо неё появилась другая.
(М. А. Булгаков)