«Переписать проблемный вопрос» – такова проблема, которая интересует Тэффи, автора предложенного текста. Писательница размышляет о том, как одиночество ищет и находит свой отклик в мире, как одинокое сердце способно, само того не ведая, пробуждать в окружающих сострадание и менять их жизнь. Её позиция заключается в следующем: даже самое замкнутое, неприметное человеческое существование, освещённое тихой привязанностью, обладает незримой силой – силой напоминать другим о ценности тепла, семьи и любви, становясь невольным катализатором добрых перемен.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Тэффи рисует портрет старого, одинокого господина Фуртенау, чья жизнь ограничена скудными вещами, работой в неведомой «ликвидации» и общением с котом. Он кажется миру «старым девом», молчаливым и чудаковатым. Его ежевечерний диалог с питомцем — «Питти! Питти! Питти! Хочешь молочка?» и грубоватое кошачье «May! May!» — сначала лишь раздражает соседей, кажется надоедливой и бессмысленной условностью. Этот пример свидетельствует о том, насколько глубоко погружён старик в свою изоляцию и насколько поверхностно, даже с досадой, воспринимает его мир окружающее сообщество, озабоченное бытовыми мелочами вроде пропавшей колбасы.
Кроме того, автор акцентирует внимание на том, как постепенно это раздражение сменяется другим чувством. После того как невиновность кошки доказана, а истинная причина одиночества старика становится очевидной, его жизнь начинает незримо влиять на других. Голубоглазая прачка Маришка, пожалевшая Фуртенау, говорит переплётчику ключевые слова: «Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит. От страха…» Эти слова, словно семя, падают в душу собеседника. Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что простое, но глубокое сочувствие Маришки, рождённое от наблюдения за чужой одинокой привязанностью, становится откровением для другого человека. Она увидела не назойливый звук, а суть — взаимную потребность в любви и защите от экзистенциального страха одиночества.
Смысловая связь между приведёнными примерами — причинно-следственная. В первом примере мы видим причину: замкнутый, одинокий мир господина Фуртенау, вызывающий у соседей лишь раздражение. Во втором примере мы наблюдаем следствие: это раздражение, преображённое через чужое сострадание (Маришки), превращается в понимание, которое, в свою очередь, становится импульсом для жизненных перемен у окружающих. Именно благодаря этому формируется правильное представление о главной мысли автора: тихое горение одинокой жизни не бесполезно; оно, как камертон, настраивает души тех, кто способен услышать, на мысли о собственном счастье, милосердии и человеческих связях.
Я полностью согласен с точкой зрения Тэффи. Действительно, подлинное человеческое влияние часто не связано с громкими словами или поступками; оно может исходить из самой безмолвной и, казалось бы, незначительной жизни, если в её основе лежит подлинное чувство. Например, в романе Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков» старый полковник Фрилей, живущий воспоминаниями о прошлой войне и решающийся на один-единственный, никому не заметный подвиг — не принять лекарство, чтобы почувствовать себя живым, — оказывает глубочайшее влияние на мальчика Дугласа. Этот тихий бунт против угасания становится для ребёнка уроком courage и ценности каждого мгновения, меняя его мировосприятие.
Итак, Тэффи в своём рассказе открывает нам важную истину: ни один человек не является островом. Даже в самой одинокой судьбе, осенённой простой привязанностью, таится тихая сила. Эта сила не меняет мир громко, но тонко преображает сердца тех, кто находится рядом, напоминая им о необходимости любить, жалеть и беречь друг друга, преодолевая общий для всех страх одиночества и холодности бытия. Таким образом, жизнь господина Фуртенау и его кошки Питти становится не печальным эпилогом, а тихим, но настойчивым призывом к человечности.
Собственно говоря, Зоннебах был когда-то прежде, давно, городком, а потом слился с большим городом и стал как бы его предместьем, но по духу остался прежним, захолустным, тихим и бедным.
Народ, населявший его, работал большей частью на тех больших горожан, что жили за мостом. Прачки отвозили туда выстиранное белье, учителя, жившие в дешевеньких квартирках Зоннебаха, бегали давать уроки в школы большого города, разные мелкие служащие – чиновники, приказчики, фельдшерицы – уезжали по утрам в трамваях на целый день.
Квартирки в Зоннебахе редко пустовали, особенно маленькие, и не успели похоронить старую ведьму, занимавшуюся трикотажем без малого сорок лет, как в ее уютные и чистенькие две комнатки с кухней въехал новый жилец.
Это был высокий худой старик, очень серьезный и почтительный. Поклажу привез за ним артельщик на ручной тележке. Крытый клеенкой диван, кресло, складной столик и большую, обернутую зеленой тряпкой клетку.
Мальчишки, глазевшие на этот переезд, сразу догадались, что в клетке приехала кошка. Догадка в тот же вечер подтвердилась, потому что слышно было, как старик звал кошку и она в ответ мяукала.
– Питти! Питти! Питти! – звал он. – Хочешь молочка?
И кошка отвечала:
– May! May!
Довольно грубо отвечала. Должно быть, кот, да и не молодой.
Так водворился старичок на новом месте.
Утром, как и все, уезжал в трамвае в город, вечером возвращался, приносил кулечки, хозяйничал, разговаривал с кошкой, и она отвечала «мау».
Сначала соседи, как водится, любопытствовали, спрашивали у сторожихи, кто он, да где служит, и почему никто к нему в праздник не приходит – ко всем ведь кто-нибудь приезжает, либо родные, либо друзья.
Но сторожиха мало чего могла рассказать. Она вообще в его квартиру была вхожа раз в неделю, по субботам, мыть пол в кухне и стирать кое-какую стариковскую ерунду. В комнаты он ее не пускал, он комнаты любил сам убирать. Аккуратненький был старичок и чистенький, но очень неразговорчивый.
– Прямо какой-то старый дев, – определила его сторожиха. – А служит в ликвидации.
Что такое за «ликвидация», никто не понимал, но раз старичок служит, так и бог с ним. Служит – значит, человек понятный, не вор, не убийца, в свидетели с ним не попадешь, а что молчит, так к этому скоро привыкли. Да и что ему, старому, одинокому, рассказывать? Про кошку, что ли? Но ведь это опять такое дело, что кто животных не любит, тому слушать неинтересно, а кто любит, тому самому хочется про любимое существо рассказать, какая, мол, у меня кошечка нежная, и какая собачка преданная, и какая курица догадливая. Одним словом, от старикова молчания никому урону не было.
Фамилия старичка была Фуртенау.
Пошли дни за днями, ночи за ночами. Весенние ясные, летние жаркие, зимние холодные, осенние скучные.
Дул ветер, скрипел ржавый петух-флюгер на шпице старой колокольни, плыла луна. Скучно.
К старику привыкли, но вот милая его кошечка не особенно соседям нравилась.
Начать с того, что надоели вечные разговоры:
– Питти! Питти! Питти! Хочешь молочка? May! May!
Просто надоело. Стали даже думать – хоть бы выдрал он эту кошку, чтобы она как-нибудь иначе поорала.
Потом вышла такая история: у соседки господина Фуртенау пропал из кухни большой кусок жареной колбасы. Кухня этой соседки приходилась рядом с кухней господина Фуртенау, и ночевавшая в ней соседкина племянница слышала сквозь сон, как будто кто-то скребется у раскрытого окна. А там из окна Фуртенау к окну соседки вел маленький карнизик, так что кошка свободно могла перебраться и украсть колбасу.
Соседка потужила-потужила и велела племяннице на ночь окно закрывать. Но та как-то раз забыла, а кошка господина Фуртенау не зевала. Живо пронюхала, что путь свободен, и уволокла изрядный кусок ветчины.
Тут уж соседка расстроилась и, подкараулив на улице господина Фуртенау, остановила его и сказала очень, впрочем, вежливо:
– Уважаемый сосед, вы должны непременно закрывать окно своей кухни, потому что кошка у меня уже два раза утащила мясо.
В ответ на это господин Фуртенау почтительно снял шляпу и сказал:
– Благодарю вас, я мяса не покупаю.
И ушел.
«Мяса не покупаю». Он не покупает мяса! Вот оттого его кошка и лезет воровать по чужим кухням.
Совсем дурак старик.
Долго обсуждали этот вопрос.
Потом еще раз пропала копченая рыба, а потом племянница соседки вышла замуж, и жених ее, изрядно выпив на свадьбе, признался, что и жареную колбасу, и ветчину, и копченую рыбу – все это его невеста таскала ему тайком в дровяной сарайчик, куда он залезал с вечера от непреоборимой любви к своей невесте.
– Так вот почему господин Фуртенау поблагодарил, когда ему сказали, что кошка ворует мясо? Он думал, что это его предостерегали от чужой кошки.
Клевета с кошки господина Фуртенау была снята, и соседи стали снисходительнее относиться к надоевшим стариковым «Питти! Питти! Питти!».
* * *
Господин Фуртенау занимал квартиру в верхнем этаже. А под ним жил молодой переплетчик, которому раз в неделю приносила белье маленькая голубоглазая прачка Маришка.
Переплетчик был, пожалуй, уже не очень молод, но жил одиноко. Маришка, сдавая ему белье, очень долго отсчитывала четыре платка, два полотенца и наволочку. Ей почему-то трудно было подвести эти сложные итоги. И уходя, она вздыхала.
Он, этот переплетчик, как-то взял ее за руку и сказал с радостным удивлением:
– Господи! Маришка, до чего же у тебя голубые глаза!
Она покраснела и потом целую ночь мучилась – что это значило? Хорошо, что голубые, или плохо?
Как-то раз он пожаловался ей, что надоело ему слушать беседы старика соседа с кошкой. А Маришка жалобно улыбнулась и сказала:
– А мне так жаль его! Ведь никого у него, кроме этой кошки, в целом свете нет. Придет домой старенький, усталенький, покличет свою кошечку, а она ответит «мау», подойдет к нему, живая, тепленькая. Он погладит ее, и она приластится. Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит.
– От чего хранит?
– Не знаю. От страха… Не знаю.
Переплетчик задумался. Потом сказал:
– Ну, пусть старик питтикает. Я больше сердиться не буду.
Когда через неделю она снова пришла со своей корзинкой, он был какой-то мрачный и не стал с ней разговаривать. А еще через неделю, принимая от нее белье, он внимательно посмотрел на нее и сказал:
– Ты похудела, Маришка. Чего ты похудела?
А потом сказал:
– Пора мне заводить теплую кошку, чтобы хранила меня от страха. Маришка, выходи за меня замуж. Так?
Наискосок от старикова дома жил старик-газетчик с женой. Она ходила на работу. Копила деньги под старость. Жалела господина Фуртенау:
– Одинокий какой! Все только с кошкой да с кошкой. А поколеет кошка – куда он тогда? Страшно.
У этих стариков тоже никого не было. Даже кошки не было – не любили.
Вот как-то вечером послушали они, как господин Фуртенау говорит с кошкой, да вдруг старый газетчик и вспомнил:
– А в какой приют отправили твоей племянницы мальчишку, когда она померла? А?
– А что? Думаешь взять? А? Я и сама стала об этом подумывать. А?
Мальчишку разыскали, взяли. Он оказался буян и шалун. То песни пел, то капризничал. Старики на него ворчали, покрикивали, иногда и за уши драли. И за собственной кутерьмой уже и не слышали, как разговаривает со своей кошкой господин Фуртенау.
* * *
В подвальчик старикова дома переехали из большого города молодожены-красильщики. Они недавно повенчались, поместили ее старуху-мать в богадельню и вот стали устраиваться и работать. Весь день работали дружно и весело, а вечером отдыхали и, конечно, слышали, как разговаривает господин Фуртенау со своей кошкой. Слушали, и затихали, и переставали смеяться.
– О чем ты все задумываешься? – спросил как-то жену молодой красильщик.
Она молчала.
– А мне, знаешь, что пришло в голову? – сказал красильщик. – Что, если передвинуть большой шкап, так можно было бы устроить в углу постель. Понимаешь?
Она все молчала.
– Для твоей матери.
Она и тут ничего не сказала, только вдруг заплакала, потом засмеялась и поцеловала мужа.
Старуха перебралась из богадельни в угол за шкапом, ворчала, копошилась, суетилась, заполняла дом старушечьей бестолочью, и уже не слышно было, как по вечерам разговаривает господин Фуртенау со своей кошкой.