«Меня сейчас узнать могли бы: жилистая громада стонет, корчится…» - написал в своей поэме «Облако в штанах» один из крупнейших и значимых поэтов ХХ века Владимир Владимирович Маяковский. Будучи основным лидером, вдохновителем и пропагандистом футуризма, он, безусловно, обладал своебразием положения в литературе тех лет. В чем же тогда состояла трагедия Маяковского как поэта? И была ли это трагедия? Предлагаю обратиться к тексту Дмитрия Быкова за поисками ответов на эти вопросы.
В 1927 году на пике гастрольной активности Владимир Маяковский лицом к лицу сталкивается с такой проблемой как непонимание публикой его поэзии: «...на вечерах начинается прямое хамство, беспрерывные вопросы о зарплате, упреки в «непонятности»…». Будучи человеком очень вспыльчивым, эксцентричным и бескомпромиссным, Маяковский не мог самоизолироваться от оценочных суждений, выдаваемых публикой в его адрес. Поэтому такая реакция на его творчество была воспринята им как глубокая личная трагедия. Вспоминаются строки из стихотворения «Ко всему»:
«В какой ночи
бредовой,
недужной,
какими Голгофами я зачат -
такой большой
и такой ненужный?»
Некоторое время Маяковский пытался сам оправдывать поведения своих слушателей, говоря, что не всякую поэзию можно понять со слуха… Но лихорадочная и изматывающая активность продолжалась, а «настоящий читатель» так и не появлялся. Спустя время становится ясно, что выступления превращаются для поэта в настоящую пытку, а железнодорожный вагон начинает заменять дом.
Сам Дмитрий Быков, публицист и писатель, считает, что трагедия Маяковского состояла в непонимании его творчества обществом, ориентированным на иные идеалы.
Трудно не согласиться, ведь отторжение и неприятие поэзии публикой на лицо. Вызвано это разобщенностью революционной идеологии и пониманием происходящего Маяковским в зрелые годы. Молодого поэта целиком и полностью увлекала идея революции, он творил на благо светлого будущего, но незаметно для самого себя подчинил свой талант политическим задачам. В последние годы жизни, когда Маяковский разочаруется в революции, он кратко охарактеризует свой творческий путь: «наступил на горло собственной песни»….
Примером непонимания творчества и трагедии автора может стать Мастер из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». После публикации романа о Понтии Пилате, написанным одним из главных героев, в газетах появляется множество критических статей в адрес романа и самого Мастера. Поистине гениальное произведение оказывается совершенно непонятым читателями. Очевидно, что автор рукописей тяжело переживает этот факт, вследствие чего у него развивается психическое заболевание. Попадание в психиатрическую лечебницу становится апофеозом личной трагедии автора романа.
Еще одним примером может послужить судьба русского писателя и критика Евгения Замятина. Революционная идеология и политический строй не могли пропустить в печать некоторые его отдельные произведения в силу специфики жанра и критического настроя к коммунистическому строю. По этой же причине был запрещен в СССР самый ныне известный роман Замятина «Мы». Новый взгляд и иное понимание происходящего просто не могли быть восприняты советским читателем. Это побуждает Евгения Ивановича писать многочисленные статьи о настроениях, царящих в русской литературе, о современной российской прозе, которые издаются во Франции. До самой смерти Замятин будет скучать по своей родине, это подтверждает, что основной трагедией писателя стало непонимание в своей стране.
Подводя итог, можно сказать, что проблема трагедии поэтов и писателей – одна из самых распространенных в литературном мире. Особенно это наблюдалось во времена революции, когда вся издаваемая литература подвергалось строгой цензуре. Именно тогда и возник огромный разрыв между автором и читателями ввиду непонимания творчества, столь трагичный для многих поэтов и писателей.
Часть записок сохранилась в архиве Маяковского — всего он собрал порядка 20 000, думая написать публицистическую книгу «Универсальный ответ». Потом к этому замыслу охладел — поняв, видно, что дураков не убедишь, а публикация записок от умных будет выглядеть хвастовством; подобную книгу выпустил в 1929 году Михаил Зощенко — «Письма к писателю», — и горько в ней раскаивался, ибо получилось, что он собственного читателя выставил идиотом. Между тем цель у него была самая простая — показать, что его стиль не выдумка, что новая страна в самом деле так говорит и пишет. То ли Маяковскому не захотелось повторять зощенковский ход, то ли публикация записок в самом деле шла бы в разрез с его любимой мыслью о том, что аудитория культурно растет: духовные потребности должны якобы увеличиваться по мере удовлетворения материальных... Но то, о чем его спрашивают в конце двадцатых, уже не просто глупо, а оскорбительно: «А скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено?» — «Что вы хотели сказать тем, что выступаете без пиджака?». И отвечать остроумно на этот бред уже попросту невозможно — как известно, трудней и бессмысленней всего доказывать очевидное. Секретарь Маяковского однажды решил подслушать, что говорят расходящиеся зрители. Говорят в основном три вещи: 1) «Ну и голосина!» 2) «Какой нахал!» 3) «Чешет-то, чешет — без запинки!». Маяк хмуро выслушал, бросил: «Ладно. Ругня — это шлак. Главное, что ходят, слушают, думают». Но эстрада коварна именно тем, что ходить-то они ходят, а вот серьезное — действительно заставляющее думать и расти — им не очень-то прочтешь, зал заскучает, да и не всякую поэзию поймешь со слуха. Со временем выступления из любимого заработка и лучшего способа проверки новых текстов превратились в пытку, и Маяковский начал отказываться от приглашений, чего раньше почти не бывало; однако двадцать седьмой — пик его гастрольной активности. В 1927 уже казалось, что дома Маяковский бывает только случайно, а настоящее его рабочее место — железнодорожный вагон. И точно — в Москве он теперь появляется эпизодически. В январе Луначарский выдает ему командировочное удостоверение — для лекций в Поволжье, Закавказье и на Кавказе. Лекционный календарь Маяковского поражает воображение. Понятно бы еще, если бы из чистой корысти, — но большая часть или, по крайней мере, половина этих выступлений происходят совершенно бесплатно, ради культурного просвещения масс. В чем смысл этой лихорадочной активности? Не думает же он в самом деле, что научит всех поголовно слушателей понимать стихи? Да и что ему толку от их понимания — неужели это приблизит их к идеальному советскому гражданину? Может, идеальному-то гражданину и не нужны никакие стихи? И весьма возможно, что именно в этих поездках Маяковский бессознательно ищет ответа — а вдруг не тупик, а вдруг Москва еще не вся страна и вокруг нее все иначе? Вдруг где-то есть прекрасная молодежь и настоящий читатель? Ужасно видеть, что до этого читателя — который действительно есть и ходит на его вечера — попросту еще не добралось то, что уже так заметно в Москве: разочарование, озлобленность, скука. Дело не только в том, что поголовное омещанивание превращает Маяковского в объект насмешек, в мастодонта из прежней эпохи…