Пошлость – это низость в нравственном отношении, непристойность.
Именно проблему пошлости и отношения к ней поднимает русский советский писатель К.Г. Паустовский в своем произведении.
Солдат приехал на квартиру к профессору с поручением от девушки Лёли передать золотые часы и с позволения профессорской семьи остаться на временный приют. Хозяйка дома возмущена:
«Леля и на войне осталась такой же сумасбродкой, какой и была. Прислала золотые часы. С каким-то солдатом. Какая все-таки неосторожность»
А профессор и вовсе отказывается приютить солдата, прибывшего в чужой для него город.
« - Только этого не хватало, - промычал профессор. – Дай ему рубль и выпроводи его».
Солдат назвал «господ» «скотами» и на всю жизнь у него осталось недоверие к людям, которые безмерно «кичатся своей ученостью», а в жизни остаются обывателями и пошляками».
По мнению автора, многие светские люди, наделяющие свою жизнедеятельность и собственную персону особой важностью, на самом деле пошляки и обыватели. К таким всегда относятся с недоверием и презрением.
Я согласна с мнением автора. Пошлость жизни свойственна и людям, причисляющим себя к интеллигенции, которые на самом деле живут лишь мелкими личными интересами.
Проблему пошлости и обывательства затрагивали многие русские писатели. В романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» автор изображает членов МАССОЛИТа, объединения писателей, и их деятельность. М.А. Булгаков выделяет, что всех этих людей объединяет не талант, а обладание членским билетиком. Писатели посвящают свое время не труду, а заботам о материальных благах. И в самом доме Грибоедова популярны не они, а ресторан и комнаты по распределению жилья и творческих путевок.
В рассказе И.А Бунина «Господин из Сан-Франциско» одно семейство отправляется в путешествие на корабле Атлантида в обществе богатых, светских людей. Автор рисует нам картины красивой жизни сливок общества: изысканная мебель, аппетитная еда, музыканты на балах
Однажды меня послали из Бреста в Москву за медикаментами. Врачи, сёстры и санитары надавали мне множество поручений и писем. В то время все старались переправлять письма с оказией, чтобы избежать военной цензуры. Лёля дала мне свои золотые часики и просила передать их в Москве своему дяде, профессору. Золотые эти наручные часики смущали Лёлю. Они были, конечно, совсем ни к чему в санитарном поезде. Лёля дала мне, кроме того, письмо к дядюшке. В нём она писала обо мне много хорошего и просила профессора приютить меня, если понадобится. Я разыскал в Москве квартиру уважаемого профессора и позвонил. Мне долго не открывали. Потом из-за двери недовольный женский голос расспросил меня, кто я и по какому делу. Дверь открыла пожилая горничная с косоглазым лицом. За ней стояла высокая, величественная, как памятник, старая дама в белоснежной крахмальной кофточке с чёрным галстуком-бабочкой — жена профессора. Седые её волосы были подняты надменным валиком и блестели так же, как и стёкла её пенсне. Она стояла, загораживая дверь в столовую. Там семья профессора пила, позванивая ложечками, утренний кофе. Я передал профессорше коробочку с часами и письмо. Подождите здесь, — сказала она и вышла в столовую, выразительно взглянув на горничную. Та тотчас начала вытирать в передней пыль с полированного столика, давно уже к тому времени вытертого и нестерпимо блестевшего. Кто там звонил? — спросил из столовой скрипучий старческий голос. — Что нужно? Представь, — ответила профессорша, шурша бумагой (очевидно, она вскрывала пакет), — Лёля и на войне осталась такой же сумасбродкой, какой и была. Прислала золотые часы. С каким-то солдатом. Какая всё-таки неосторожность. Вся в мать! Угу! — промычал профессор. Очевидно, рот у него был набит едой. — Ничего не стоило прикарманить. Вообще я Лёлю не понимаю, — снова сказала профессорша. — Вот пишет, просит его приютить. К чему это? Где приютить? На кухне у нас спит Паша. Только этого не хватало, — промычал профессор. — Дай ему рубль и выпроводи его. Пора Лёле знать, что я терпеть не могу посторонних людей. Неловко всё-таки рубль, — сказала с сомнением профессорша. — Как ты думаешь, Пётр Петрович? Ну, тогда вышли ему два рубля. Я распахнул дверь на лестницу, вышел и захлопнул дверь так сильно, что в профессорской квартире что-то упало и разбилось с протяжным звоном. На площадке я остановился. Тотчас дверь приоткрылась через цепочку. 3а горничной, придерживавшей дверь, стояла вся профессорская семья: надменная профессорша, студент с лошадиным лицом и старый профессор с измятой салфеткой, засунутой за манишку. На салфетке были пятна от яичного желтка. Ты чего безобразничаешь? — прокричала в щёлку горничная. — А ещё солдат с фронта! 3ащитник Отечества! Передай своим господам, — сказал я, — что они скоты. Тут в передней началась невнятная толкотня. Студент подскочил к двери и схватился за цепочку, но профессорша его оттащила. Геня, оставь! — крикнула она. — Он тебя убьёт. Они привыкли всех убивать на фронте. Тогда вперёд протолкался старый профессор. Чисто вымытая его бородка тряслась от негодования. Он крикнул в щёлку, приложив руки трубочкой ко рту: Хулиган! Я в полицию тебя отправлю! Эх вы! — сказал я. — Научное светило! Профессорша оттащила почтенного старичка и захлопнула дверь. С тех пор у меня на всю жизнь осталось недоверие к так называемым «жрецам науки», к псевдоучёным, к племени людей, которые безмерно кичатся своей учёностью, а в жизни остаются обывателями и пошляками. Есть много видов пошлости, не замечаемых нами. Даже такой безошибочный «уловитель» пошлости, как Чехов, не мог описать всех её проявлений.